На главную
12 декабря 2018 года - 90 лет со дня рождения Леонида Быкова!
Биография    Фильмография    Статьи    Галерея    Памяти Маэстро    В бой идут одни "старики"    Форум

- 6-

Глава шестнадцатая
ПЕРВЫЕ ПИСЬМА

Мы писем друг другу еще не писали,
Поскольку всегда были вместе и рядом,
Но жизнь отворила дороги и дали,
И дружбу по почте поддерживать надо.
Тогда оказалось: Алеша Акишин -
Великий мастак сокращать расстоянья.
Он детским, размеренным почерком пишет
И шлет в треугольных конвертах посланья.
Одно у меня сохранилось случайно.
Читайте! Я думаю, это не тайна.

"Напарник мой по вагонетке, здравствуй!
Во первых строках - пламенный привет.
Прости, что я пишу не слишком часто,-
Порою и поспать минуты нет.
Теперь я не откатчик, не проходчик,
Бери повыше - я прораб уже.
А что мы строим - понимай как хочешь,
Мы как-никак живем на рубеже.

Соседи злятся, силы собирая,-
Они приучены махать мечом.
Не все у них, конечно, самураи,
Но мы их самураями зовем.
Сейчас вот из окна смотрю на сопки,
Приобретая зрение бойца:
Здесь нас сжигали в паровозной топке
И вырывали из груди сердца.
Суровый край. Я стал его частицей:
Он мне, а я ему необходим.

Ну ладно. Что там нового в столице?
Когда мы "Маяковскую" сдадим?
Я отвечать на это не неволю,
Но, ежели захочешь, напиши:
Что наш Кайтанов, очень любит Лелю?
Действительно не чает в ней души?
Я даже не могу себе представить,
Что у нее уже сыночек есть!

Скажи, пришла ли о пропавшем Славе
Хоть малая какая-нибудь весть?
На океанском я живу просторе,
Так далеко, как будто на Луне.

Скажи: хоть раз, случайно в разговоре,
Не вспоминала Леля обо мне?

Я обо всех о вас тоскую очень,
Жаль, что не слышу ваших голосов.
А вы, желая мне спокойной ночи,
Поправку делайте на семь часов:
У вас там утро, а у нас уж вечер...
Передавай привет бригаде всей.
Я заболтался. До нескорой встречи.
Пожалуйста, пиши мне.
Алексей".

Письмо от Алеши! В счастливом запале
Я бросился к Коле и Леле с известьем.
Хотелось, чтоб все поскорей прочитали:
Должны пережить эту радость мы вместе.
Но дома лишь Леля над детской коляской.
А Коля, она говорит, на работе.
Лицо ее бледное кажется маской.
(Причину, я знаю, вы сами поймете.)

И я прочитал ей посланье Алеши.
В том месте, где малый о ней вспоминает,
Она лишь сказала: "Какой он хороший!
Я более скромного парня не знаю".

Тут в дверь постучали.
Вошел неизвестный
Крепыш загорелый с глазами пилота.
На замшевой куртке, застегнутой тесно,
Два ордена рядом - Звезды и Почета.

"Квартира Кайтанова? Вот вам письмишко.
Спешу!" - И по лестнице вниз, как мальчишка.
"Постойте!" Но поздно, его не догонишь.
У Лели шершавый конверт на ладони.

И вдруг над бровями разгладились складки.
"От Славки письмо! Понимаешь, от Славки!"
"Дорогие мои! Я пишу вам впервые,
Подвернулась оказия: едет дружок.
Извините, коль ставлю не там запятые,-
На письмо мне отпущен коротенький срок.
Я живу хорошо, в тишине и покое.
Объясняя отъезд свой, вам прямо скажу,
Что недавно я принял решенье такое -
Из проходчиков в летчики перехожу.
Это сделать решил я и в память о Маше,
И еще потому, что понять мы должны:
Предел наступает беспечности нашей,
Мы - накануне великой войны.

Извините, что лекцию я вам читаю,
Только нам не удастся прожить без забот:
Итальянцы в Мадриде, японцы в Китае -
Так, глядишь, и до нашей границы дойдет.
Я смотреть научился немножечко шире.
Был в огне. (Перечеркнуто.) Жил в тишине.
В том, что наше метро - наилучшее в мире,
Посчастливилось удостовериться мне.
Как хотел бы я с вами пройти по столице
И спуститься под землю в Охотном ряду!..
Да! Я чуть не забыл рассказать вам о Фрице,
Так нежданно уехавшем в прошлом году.
Он в Испании! Знаю, вы будете рады,
Что с фашизмом отважно сражается он,
Что в рядах Интернациональной бригады
Имя Тельмана носит его батальон.
Им труднее, чем нам: их отчизна в позоре,
Слово "немец" звучит как проклятье порой.
Помня Фрица, мы можем понять его горе,
Ведь товарища этого знал Метрострой!

Вот какие дела, дорогие ребята!
Чтоб увидеть начало грядущего дня,
Невозможно пока обойтись без солдата,
Так пускай эта доля падет на меня".
Три раза прочли и опять начинаем,
И Леля как будто бы преобразилась.
В глазах ее вспыхнула радость двойная
И крупной слезой по щеке покатилась.
Подняв своего малыша из коляски,
Она закружилась по комнате вихрем.
А он, испугавшись стремительной ласки,
Заплакал. Потом они оба притихли.
Шептала она: "В нашем доме не плачут.
Дай, Славик, губами сотру твою слезку.
Героем ты вырастешь, милый мой мальчик,
Имея такого чудесного тезку!"

Глава семнадцатая
КОМСОМОЛЬСКОЕ СОБРАНИЕ

Комсомольское собранье,
Триста душ - одна семья.
Это не воспоминанье,
А судьба и жизнь моя.

Сходятся в дощатом клубе,
Соблюдая свой устав.
Прямо из подземной глуби,
Только что спецовки сняв.
Молодые исполины
Щурятся на яркий свет.
Юрской и девонской глины
Под глазами виден след.

Сели, руки на колени,
Словно гири, положив,
И сейчас возникнет пенье -
Незатейливый мотив.
Устаревшая немножко,
Песня вспомнит о былом:
"Здравствуй, милая картошка,
Низко бьем тебе челом".

Но сегодня песни нету,
Лишь тревожный шепоток.
Кто уставился в газету,
Кто - в фанерный потолок,
Кто, доставши папиросы,
Ускользает в коридор.
Персональные вопросы,
Невеселый разговор.

Коля клуб обводит взглядом
Грустным, а вернее - злым:
Почему-то место рядом
Оказалось вдруг пустым.
Неужели нас обманет
Вера в наш чудесный мир?

Зал и лица, как в тумане,
Различает бригадир.
Видит он друзей-погодков,
Оробевший коллектив.
Не пришел сюда Оглотков,
Эту кашу заварив...

Тихо, ровно и бесстрастно
Коля вымолвил: "Друзья!
Это дело мне неясно:
Чем и в чем виновен я?"

Затихают разговоры,
Наступает тишина.
Комсомолка из конторы
Просит слова. Кто она?

Машинистка у начальства
Перед входом в кабинет.
Приходилось слышать часто
От нее сухое "нет".
А сегодня - поглядите,
До чего она мила.
"Неужели он вредитель?
Я влюблена в него была!"

Фу-ты, дрянь! А вслед за нею
Толстый парень с мокрым ртом,
Шепелявя и потея,
Длинно говорит о том,
Что Кайтаиов с заграницей
Связан неизвестно как.
"Он дружил с пропавшим Фрицем,-
А быть может, это враг!
И еще - давно, конечно,
Но авария была.
К ней мы подошли беспечно:
Не разобраны дела..."

У ребят на лицах тенью
И тревога и сомненье.

Глупый, как телок комолый,
Новичок-молокосос
Исключить из комсомола
Предложенье тут же внес.

Клевета имеет свойство,
Исходя от подлеца,
Сеять в душах беспокойство,
Делать черствыми сердца.

Что-то стало с молодежью?
Помрачнела молодежь.
Что-то с дядею Сережей?
На себя он не похож.
Обтянулись, пожелтели
Скулы в точках синевы.
Он заметным еле-еле
Поворотом головы
Хочет встретиться глазами
С бригадиром. Только тот,
Как в кулак собравшись, замер,
Нападений новых ждет
И насупился сурово...

Вдруг раздался у дверей
Звонкий голос: "Дайте слово,
Дайте слово мне скорей!"
Появилась Леля. Смело
Растолкав ребят плечом,
Все собранье оглядела,
Стол, накрытый кумачом,
И без передышки, с ходу,
Взбудоражив весь народ,
Как, бывало, с вышки в воду -
Бросилась в сердцеворот:

"Товарищи, я говорить не умею.
Но всем вам известно:
Кайтанов - мой муж.
Считаю обязанностью своею,
Как друг и жена, комсомолка к тому ж,
Сказать, что я тронуть его не позволю.
Мы, новые люди, сердцами чисты.
Мне стыдно за вас и обидно за Колю,
За это поветрие клеветы!
Тут шел разговор относительно Фрица.
Не смейте о людях судить наугад.
Товарищем этим мы можем гордиться,
Солдатом Интернациональных бригад.
Читайте письмо. Я вчера получила,
Уфимцев прислал его издалека.
Сама вам прочту - наизусть заучила.
Увериться можете: Славки рука.
Парторг здесь присутствует, дядя Сережа,
Всех нас как облупленных с первого дня
Он знает. А если не верит нам тоже,
Тогда заодно исключайте меня!"

Задрожав, как будто в стужу,
Слыша тихий, смутный гул,
Леля села рядом с мужем,
Благо был свободен стул.
Он шепнул ей, нежность пряча:
"Лелька, ты сошла с ума!"
"Как же я могла иначе,
Раз такая кутерьма!"

Председатель оглашает
От Уфимцева письмо,
В зал оно перелетает,
По рядам идет само.

Комсомольское собранье,
К правде ты всегда придешь!
Я люблю твое молчанье,
Обожаю твой галдеж,
Понимаю с полуслова
Резолюции твои,
Верю я в твою суровость,
В чистоту твоей любви.

Жизни радость, жизни горечь
Узнавал я не из книг.
Есть в теченье наших сборищ
Трудноуловимый миг:
Вдруг людей сближает что-то,
И бурлящий зал готов
К совершенью поворота,
К остужению умов.

Встал парторг, задев рукою
Тонко взвизгнувший графин.
Кажется, не беспокоясь,
Что останется один,
Он сказал: "А мы, ребята,
Зря Кайтанова виним.
Все мы очень виноваты
Перед корешем своим,
Перед парнем норовистым,
Что мне годен в сыновья.
Мне не стыдно, коммунисту:
Извиниться должен я.
В человеке беззаветном
Сомневаться как я мог?
Как я смел поверить сплетням?
Это мне и всем урок!
Про аварию в забое
Тут сказал один болтун.
Но ведь хлопцы как герои
Грудью встретили плывун".

Длится, тянется собранье.
Сердце! Громко не стучи.
"Перейдем к голосованью.
Кто за то, чтоб исключить?"
На мгновенье тихо стало.
Кто поднимет руку "за"?
Человек пятнадцать. Мало!
"Против" кто?
Забушевала
Наша светлая гроза.
Николай разжал устало
Покрасневшие глаза,
И увидел в дымке счастья
Лица, лица без конца,
И услышал, как стучатся
Рядом чистые сердца.

Строгие родные люди,
Как найти для вас слова?
В нашем мире правда будет
Обязательно права!
А жестокий ход собранья?
Но штурмующих солдат
Иногда на фронте ранит
Свой, не вражеский снаряд.

Нет, Кайтанов не в обиде,
Но остался шрам тоски.
Так и на бетоне виден
Весь в прожилках след доски.

Глава восемнадцатая
ЗАТЯЖНОЙ ПРЫЖОК

И снова Кайтанов на шахте. И снова
Тяжелая глина идет на-гора.
И вот основанье туннелей готово,
И мраморов нежных приходит пора.
Теперь не в девоне шахтерские лица,
А в тонкой, чуть-чуть розоватой пыли.
Все шире подземное царство столицы,
Все ближе подходим мы к сердцу земли.

Слыхали? В начальстве у нас перемены:
Оглотков на днях на учебу ушел.
Вновь станет Кайтанов начальником смены,
А Леля - участка... Держись, комсомол!

Она академию кончила только.
Диплом без отличья, но все же диплом.
Теперь у нее в подчинении Колька,
Как в первые дни, как в далеком былом.
И это ему не но нраву. Несмело
Ворчит он: "Семейственность очень вредна,
Товарищи, я полагаю, не дело,
Чтоб вместе работали муж и жена".

Но это не главные наши волненья,
Другое болит и тревожит сейчас.
Таким уж сложилось мое поколенье,
Что в сердце весь мир уместился у нас.
Испанские сводки все строже и глуше.
Везут пароходы безмолвных детей.
Кольцовские очерки мучают душу.
Пять месяцев нету от Славки вестей.

...И мы не знаем, мы не знаем,
Что он сегодня в сотый бой
Летит над разоренным краем,
Над сьеррой серо-голубой!
То цвет печали, цвет оливы,
Одежда каменных долин.
Вокруг снарядные разрывы.
Пять "мессеров". А он - один.

И завертелась, завертелась
Воздушной схватки кутерьма.
Он позабыл, где страх, где смелость.
Ведь бой с врагом есть жизнь сама,
Жизнь, отданная беззаветно
Сознанью пашей правоты.
А смерть приходит незаметно,
Когда в нее не веришь ты.

В разгаре боя поперхнулся
Последней пулей пулемет.
Бензина нет. Мотор без пульса,
Соленой кровью полон рот.
А стая "мессеров" кружится,
Он видит солнце в облаках
И перекошенные лица
Берлинских демонов в очках.

По крыльям "чайки" хлещет пламя,
А твой аэродром далек.
Как будто ватными руками
Сумел он сдвинуть козырек
И грузно вывалялся боком,
Пронизанный воздушным током.
Не дергая скобы, он падал.
А "мессершмитт" кружился рядом
И терпеливо ждал минуты,
Когда, открыт со всех сторон,
Под шелестящим парашютом
Мишенью верной станет он.

И, сдерживаясь через силу.
Он вспомнил: с ним уж это было.
Когда? И с ним ли? Нет, не с ним,
Давно, когда он был любим.

За этот срок предельно малый
Он понял: "Бедный мой дружок,
Ведь ты тогда меня спасала,
Нарочно затянув прыжок,
Как бы предчувствуя, предвидя
Прозреньем сердца своего
Путь добровольцев, бой в Мадриде,
Налет пяти на одного"

В ста метрах от земли пилот наш
Рукой рванул кольцо наотмашь...
Над ним склоняются крестьяне,
Дырявый стелют парашют,
Прикладывают травы к ране,
Виски домашним спиртом трут.
Скорей бы начало смеркаться!
Они тревожатся о том,
Что рядом лагерь марокканцев
И вражеский аэродром.
Противник видел, как он падал
И приземлился на горе.
Республиканца спрятать надо
От вражьих глаз в монастыре.

Его везут на старом муле.
То вверх, то вниз идет тропа.
Он ощущает тяжесть пули -
Боль то остра, то вновь тупа.
Вот и конец дорожки узкой.
И в монастырской тишине,
Бинты срывая, бредит русский
В горячем, зыбком полусне.

Монахиня, в чепце крахмальном,
С лицом, как у святых, овальным,
С распятьем в сухонькой руке,
Безмолвно слушает впервые,
Как он благодарит Марию
На непонятном языке.
И умиляется, не зная,
Что это вовсе не святая,
Вплетенная случайно в бред,
А метростроевская Маша,
Хорошая подружка наша,
Разбившаяся в двадцать лет,
Летевшая быстрее света,
Спасая будущему жизнь,
Метеоритом с той планеты,
Которой имя - коммунизм.

...Испанские сводки все глуше и строже,
И стали для нас апельсины горьки.
Статьи Эренбурга - морозом по коже.
Семь месяцев Славка не шлет ни строки.

От этих волнений, от вечной тревоги
Одно утешенье - в страде трудовой.
И линия новой подземной дороги
На северо-запад прошла под Москвой.
Недельку она принималась за чудо,
Убранством своим вызывала восторг
И стала на службу московскому люду,
Спешащему в Сокол иль к центру, в Мосторг.

И едут теперь как ни в чем не бывало
И смотрят на наши дворцы москвичи.
И только приезжего, провинциала,
Узнаешь здесь сразу: глаза горячи.
Но кто этот парень, пытливый, дотошный,
Спустившийся утром в подземку Москвы

В берете, в ботинках на толстой подошве?
Он трогает пальцем на мраморе швы.
Ну ехал бы смирно от "Аэропорта".
Чего он ворочается, как медведь?
К дверям пробиваясь, какого он черта
На станции каждой выходит глазеть?
И вдруг оглянулся. И вдруг улыбнулся,
Пройдя "Маяковской" широкий перрон.
"Ребята! Товарищи! Славка вернулся!
Узнать нелегко, но, клянусь, это он!"

<< назад вперед >>
1 l 2 l 3 l 4 l 5 l 6 l 7 l 8 l 9 l 10 l 11 l 12 l 13 l 14 l 15
Rambler's Top100
Яндекс.Метрика