На главную
12 декабря 2018 года - 90 лет со дня рождения Леонида Быкова!
Биография    Фильмография    Статьи    Галерея    Памяти Маэстро    В бой идут одни "старики"    Форум

Часть II.
Южное направление

Мимо их висков вихрастых,
Возле их мальчишьих глаз
Смерть в бою свистела часто,
И минет ли в этот раз?

А. Твардовский

Гуляй-Поле

Семнадцатого сентября сорок первого года 4-й штурмовой авиационный полк взял курс на юго-запад, где наступала вражеская группа армий «Юг».

Какая обстановка там, на Южном направлении, не знали те, кто летел на штурмовиках и транспортных самолетах или грузился в железнодорожный эшелон в Воронеже. Не знал об этом и новый командующий ВВС Южного фронта полковник Вершинин, чутко дремавший на боковой скамейке в самолете ЛИ-2.

А между тем в день перелета полка на Южное направление там произошла катастрофа. Восточнее Киева, между Прилуками и Пирятиным, оказались в полном окружении войска нескольких наших армий. Перемешавшиеся и потерявшие управление части непрерывно бомбила вражеская авиация. Те, кто пытался прорваться через плотное кольцо окружения, попадали под сильный огонь танков, артиллерии, пулеметов и несли огромные потери. В эти дни погибли командующий Юго-Западным фронтом генерал-полковник М. П. Кирпонос, член Военного совета фронта секретарь ЦК КП (б) Украины М. А. Бурмистенко, начальник штаба фронта генерал-майор В. И. Тупиков. Незадолго до этого южнее Киева, около Умани, попали в окружение еще две армии — 6-я и 12-я. Командующие этими армиями генералы И. Н. Музыченко и П. Г. Понеделин в ходе сражения были тяжело ранены и взяты в плен.

Киев был сдан.

Сложная обстановка сложилась и в полосе Южного фронта. Его основные силы к этому времени отошли за Днепр, а одна армия, оказавшись теперь в 300 километрах в тылу противника, самоотверженно обороняла Одессу. Немцы рвались в Крым.

...Уже более часа летели штурмовики курсом на юго-запад. Северный Донец пересекли около Изюма. А дальше куда ни глянь — бурая степь. И ни единого зеленого лесного пятна, за которое можно уцепиться глазом.

Наконец-то показалась извилистая речушка Гайчур, вдоль нее вытянулось селение. Это и был конечный пункт маршрута — Гуляй-Поле. Когда-то батька Махно объявлял его своей столицей.

На окраине села между пожелтевшим кукурузным полем и чахлой лесопосадкой — большая плешина — полевой аэродром. Кроме домика и стоявшего поблизости от него стога сена, ничего нет.

Штурмовики один за другим пошли на посадку. Приземлились все двадцать четыре. Вскоре после них прогудели и транспортные ЛИ-2. А небо уже начали заволакивать низкие облака, к вечеру посыпал мелкий дождь, зашуршал в скирде пересохшего сена, около которой расположились летчики.

— Маскировать самолеты! — последовала команда. Пришлось ломать кукурузные будылья, вязать снопы и забрасывать ими самолеты. Квартирьеры уже отправились в село искать жилье. Пустующую школу заняли под столовую. Единственный домик у скирды начальник штаба майор Кожуховский облюбовал под КП. Связисты поставили на печь телефонные аппараты, от них потянули катушку с проводом к селу.

Коля Смурыгов, Виктор Шахов и Николай Синяков приткнулись к скирде с подветренной стороны. По возрасту самые молодые летчики в полку — каждому едва перевалило за двадцать, они сдружились на фронте, стали неразлучной троицей.

— Место здесь голое, как и в Богодухове... — сказал Синяков. После этих слов всем пришел на память тот последний субботний вечер в лагерях, когда дождь барабанил по палатке, и Смурыгову с Шаховым так и не пришлось съездить в Харьков на выходной.

— Небось поел яишенки с колбаской? — спросил Шахов Смурыгова, намекая на его недавнюю поездку к молодой жене.

— Какая там яишенка! Хлеб выдают по карточкам, за ним с ночи стоят очереди. У Клавы молока для Юрки не хватает, а он такого ору дает, хоть уши затыкай. Как все быстро перевернулось...

Не о такой встрече с Клавой мечтал всего лишь три месяца назад Николай. Думал вернуться «со скорою победой», с боевой наградой. А заявился с забинтованной головой и обожженными руками. Правда, раненые сейчас в тылу в большом почете: сразу видно настоящего фронтовика. От соседей и знакомых не было отбоя, засыпали вопросами:

— Ну, как там, на фронте?

— Пишут, что немцев уже сильно обескровили, что оконные шпингалеты и дверные ручки они на переплавку пустили, а мы оставляем города... Как это получается, объясни...

Коля Смурыгов объяснял как мог. Говорил неразборчиво — «заштопанный» язык все еще плохо шевелился. Рассказывал, как били мосты через Березину, как штурмовали самолеты на Бобруйском аэродроме и колонны на Рославльском шоссе, как наши отбили Бобруйскую крепость и он первый увидел на башне красный флаг... А как объяснить, почему обескровленный враг все еще занимает наши города, Смурыгов не мог. Может, Верховное Командование решило поглубже заманить противника, чтоб потом его окончательно разбить? Если об этой военной тайне не мог знать он, фронтовик, не щадящий ни жизни, ни живота, то пусть это останется тайной и для гражданских.

В Гуляй-Поле расселились по домам. Объявили долгожданный банный день. Горячей воды запасли вдоволь, от пара дух захватывает. Только мыло почему-то совершенно не давало пены. Волосы слиплись так, что некоторым кудлатым после бани пришлось расстаться с шевелюрой — постриглись наголо. Местные жители, оказывается, мылись дождевой водой, а не колодезной.

После ужина завалились на пуховые перины. Фронтовикам — лучшую постель.

А в это время на КП затрещал телефон. Кожуховский схватил трубку.

— Мимоза, Мимоза...

— Мимоза слушает!!

— Говорит Траншея, примите обстановку.

— Давайте! Принимаю! — встрепенулся Кожуховский, зыркнул на дежурившего с ним Ворочилина, зашелестел картой, принял из рук писаря зачиненные цветные карандаши. Значит, связисты уже подключились к линии, и теперь со штаба ВВС Южного фронта обстановку дают. Как в сказке!

На карте у Кожуховского появилась извилистая линия фронта. От Днепропетровска она потянулась на юг вдоль Днепра через Запорожье, Мелитополь до самого Азовского моря. Теперь там наша пехота долбила саперными лопатами твердую землю, спешно зарывалась. Сколько она уже перекопала таких рубежей! Неужели не устоит и на этом?

На карте синий овал: над правым крылом Южного фронта грозно нависала 1-я танковая армия Клейста. Крупные силы противник накапливал и южнее — на Каховском плацдарме. По всему видно, готовился новый мощный удар.

...Дождливый день вдруг сменился нестерпимо жарким. Летчики искали пристанище в тени под скирдой. Солнце ходило вокруг, и они переползали вслед за тенью.

Наносили на карты линию фронта, отыскивали характерные ориентиры, запоминали, где еще есть наши аэродромы, синими кружками обозначали вражеские. «Юнкерсы» и «хейнкели», оказывается, уже сидели на Водопойском аэродроме и в Кировограде, откуда мы с Мишей Ворожбиевым не так давно ехали на грузовике, груженном бомбами. Куда же эвакуировался наш Николаевский аэроклуб имени Леваневского?

Сидя под скирдой, летчики ломали головы: как достичь внезапности нападения при полете над этой лысой земле? В Белоруссии можно было неожиданно для противника выскочить на цель из-за макушек деревьев, а здесь, в безлесой степи, самолеты заметны издалека.

Перед войной при отработке задач на картах командиры в своих решениях упоминали о внезапности. Отдавали ей дань лишь для того, чтобы решение звучало наукообразно, но на «противника» шли с открытым забралом.

Первые месяцы войны убедили в том, что внезапность — душа тактики, а скрытность полета перед нанесением удара — важнейшее средство достижения внезапности. Идти напролом на противника, да еще к тому же сильного, — нельзя.

Сила на войне — это прежде всего численный перенес и качество оружия, помноженные на боевой опыт. В сорок первом в ВВС Южного фронта насчитывалось около 800 самолетов, из которых 80% было устаревших типов, а 4-й воздушный флот противника имел 1600 совершенных по тому времени самолетов. У фашистских летчиков был большой опыт войны в Европе, мы же его только накапливали.

Великое дело — опыт. Вот, к примеру, наш новый сосед, тоже штурмовой полк, воюет не на ИЛах, а на устаревших истребителях И-153, которые именовали тогда «бисами». Но воюют умеючи, потери у них небольшие. Над целью действуют с круга. Один за другим непрерывно штурмуют фрицев, тем и головы не поднять. Да еще научились лихо отбиваться от «мессеров». Рассказывали, что на днях сами двух азартных фрицев «уговорили», когда те нахально пытались влезть в их карусель. «Задний защищает переднего» — такое правило у наших соседей.

Летчики там дружные, неунывающие. Недаром же этот полк называют «Веселые ребята».

Обо всем этом и размышляли летчики нашего полка, сидящие у скирды. Размышляли не только «старички» с солидным довоенным стажем, но мозговал и немногословный, рассудительный комэска Николай Синяков, воспитанник Горьковского аэроклуба.

Синяков, глядя на карту, как-то сказал:

— Здесь нам, братцы, придется применять самый низкий бреющий. Не только лес, но овраги и бугры тоже могут нас укрывать от наблюдения...

Такого термина, как «самый низкий бреющий», до войны не было. Просто бреющий — до высоты 25 метров. А что такое «самый низкий бреющий»? Капитан Холобаев тоже поддержал молодого комэску:

— Надо всем научиться обтекать рельеф и перед целью делать подскок. Лучше бы и подскока этого не делать, но ведь с горизонтального полета из пушек, пулеметов и «эрэсов» в цель не попадешь: стволы приходится на нее наводить наклоном фюзеляжа. «Вот если бы летчик мог их отклонять из кабины», — вспомнил он свои испытательные полеты по отстрелу опытного оружия. Так и не довели тогда подвижного оружия, а идея-то, оказывается, была стоящая.

К летчикам подошел командир полка.

— Из штаба ВВС приказали произвести облет района боевых действий, — сказал он, — полетим с полной боевой зарядкой. Цель для атаки на Каховском плацдарме по выбору ведущего. Ведущим буду я, моим заместителем — капитан Холобаев...

Такой облет был нововведением. Карта картой, но сверху на войне многое выглядит по-иному. На карте значится населенный пункт, а прилетишь туда, там только печные трубы торчат.

Предстоял фактически боевой полет. Придется и бомбить, и штурмовать, увертываться от зениток, а может быть, и отбиваться от «мессеров». Для летчиков, которые еще не воевали, это будет и проверкой.

...Штурмовики низко неслись над землей: то чуть взмывая над пригорками, то снова скрываясь за ними. Мелькнула железная дорога: здесь проходит линия фронта. «Горка» — и самолеты пошли в набор высоты. Вдалеке засверкал Днепр, около самолетов появились темные дымки. Слева по курсу показался большой населенный пункт, улицы запружены автомашинами. Ведущий повернул туда.

Один за другим пошли вниз—атака. Разворот для повторного захода. На улице во многих местах заполыхало. Беснуются зенитки. Ведущий, находясь в развороте, посмотрел на растянувшихся позади ведомых: три, три, еще три, потом только два штурмовика. «А где же третий? Ах, вон он, в стороне от других и много выше дымков, в чистом небе...» Самолет ведущего сильно тряхнуло, он услышал хлопок. Крутнул самолет вправо, влево — снова пошел в атаку — остальные за ним...

С облета вернулись все. В крыльях самолета командира полка было много пробоин.

Летчики стояли перед Гетьманом, выстроившись в шеренгу. Он сделал разбор полета, а потом вдруг спросил:

— Младший лейтенант Иванов, почему вы один болтались в стороне?

— Где, товарищ майор? — Иванов сделал шаг вперед.

— Над целью!

— Так я же... вас защищал, товарищ майор...

— Как?

— Собирался давить зенитку...

— Почему же не подавили?

— Искал, но не нашел...

— А я вам такую задачу ставил, чтоб меня защищать?

— Нет... Но я инициативу проявил.

— Никого так не защищайте, товарищ Иванов! И такой инициативы больше не проявляйте. Надо бить противника!

— Есть! — Иван отступил на шаг, занял место в шеренге. В этот же день батальонный комиссар Рябов внимательно прочитал личное дело младшего лейтенанта Иванова. Уроженец Днепропетровской области, женат, 26 лет. Характеристика из училища положительная — «делу партии Ленина — Сталина предан». Правда, там отмечены плохая успеваемость по политподготовке и факт отстранения от полетов по недисциплинированности. Рябов пригласил Иванова на беседу.

— Ваша семья эвакуировалась?

— Кажется, не успели...

— Тем более: в своих краях воевать надо злее.

— Постараемся...

— Как в училище обстояло дело с политучебой?

— Признаться — не очень, товарищ комиссар. Четвертая глава краткого курса плохо давалась: там об историческом материализме... — запнулся Иванов.

— И диалектическом, — напомнил Рябов.

— Да, вот как раз на этом я и спотыкался...

— А за что от полетов вас отстраняли?

— Вот как раз из-за этого самого материализма...

— Как же можно из-за материализма отстранять?

— А очень просто: получил я как раз «неуд» по четвертой главе... Вызывает меня комиссар училища на беседу, говорит: «Товарищ Иванов, так дело не пойдет! Пока не пересдадите зачет, от полетов вас придется отстранить». Ну а я ему напрямую и сказал: «Неужели из-за четвертой главы я вдруг взлетать и садиться разучился?» Вот после этого и в недисциплинированные попал.

Иванов вытер рукавом гимнастерки пот со лба, а Рябов сказал:

— Тебе, товарищ дорогой, нужно усвоить одну истину: взлететь — это не все. Надо еще уметь правильный курс держать не только по компасу, а вот этим местом, — Рябов ткнул пальцем в грудь.

В Гуляй-Поле несколько раз приземлялись транспортные самолеты ЛИ-2. Посадку совершали к вечеру, заруливали в конец аэродрома, подальше от штурмовиков. Окна всегда были зашторены темными занавесками, двери во время стоянки не открывались. Кроме летчика, штурмана и стрелка-радиста, из самолета никто не выходил. Наш начальник СМЕРШа никому к таким самолетам приближаться почему-то не разрешал.

Заправившись и дождавшись темноты, такой транспортный самолет взлетал, делал круг над аэродромом для набора высоты, гасил навигационные огни, и гул моторов замирал где-то в западном направлении. По всему было видно, что далеко предстояло лететь, если делает полную заправку горючим в пятидесяти километрах от линии фронта.

В один из дней снова приземлился такой самолет. На этот раз летчик был вынужден обратиться за медицинской помощью к нашему врачу. Помощь эта потребовалась одному из пассажиров — молчаливой, стройной девушке в штатском. Ее сильно укачало.

На этот раз все же удалось поговорить с летчиком.

— Далеко приходится летать?

— Порядочно.

— Что же вы без бомб летаете? — попытался кто-то вызвать летчика на откровенность, чтобы разузнать о цели загадочных полетов.

— Кому бомбы возить, а мы — извозчики, — смутился командир экипажа и умолк. Уж очень несловоохотливый попался. Тогда разговор перевели на тактическую тему:

— А ночью зенитки тоже здорово бьют?

— Постреливают... — И, помолчав, добавил: — Но мы тоже хитрить научились: подлетаешь к линии фронта — начинаешь секторами газа шуровать.

— Зачем?

— Чтобы моторы подвывали, как у «юнкерсов».

— И помогает?

— Помогает до тех пор, пока не поймают прожекторы. Тогда как ни шуруй, все равно видно...

Трудная была у этих «извозчиков» работа: летали они в глубокий тыл к противнику, попадали в слепящие лучи прожекторов, в кромешной тьме выходили в нужный лесной район и не бомбы сбрасывали, а людей на парашютах. И каких людей! Молоденьких девчат...

Боевых задач в Гуляй-Поле долго ждать не пришлось. В районе Никополя противник навел через Днепр понтонный мост. По нему переправлялись войска на Каховский плацдарм. Надо было этот мост разбить. Задача не из новых. Опыт, приобретенный на Березине, показал, что действия по мостам малыми группами редко приносят желаемый результат, — это как тычки растопыренными пальцами. Для того чтобы разбомбить мост, надо собрать силы в кулак, и тогда одним ударом можно добиться успеха. Поэтому было принято решение действовать всем полком. Решение это было одобрено, а может быть, и подсказано полковником Вершининым.

Вылет оказался удачным: мост был разбит, и при этом уничтожили много скопившихся там машин с пехотой. Появление штурмовиков над целью было для противника неожиданным, и зенитки начали бить лишь при повторных атаках. Штурмовики по команде спикировали на них и вынудили замолчать. Но это уже была не та «инициатива», которую проявил Иванов. Полк потерь не понес, летчики были окрылены успехом, оживленно обменивались впечатлениями: «Вот дали!» Даже обычно сдержанный в выражении своих чувств Николай Синяков вышел из самолета и, не спеша стягивая замшевые перчатки, сказал своим летчикам:

— Не все коту масленица...

...18-я армия контратаковала противника на Каховском плацдарме. Ей удалось отсечь группировку войск восточнее Никополя. Туда и полетели штурмовики. На дорогах и в балках вблизи Большой Белозерки обнаружили скопище автомашин, лошадей и солдат. Несколько дней наш полк и «Веселые ребята» молотили эту группировку.

Атаки были дерзкими, летчики расстреливали цели в упор, снижаясь до самой земли. После этих полетов техникам часто приходилось чистить масляные радиаторы от забившихся в соты колосьев. У кого-то в радиаторе нашли даже белые перья, принадлежавшие не иначе как домашнему гусю, который, видно, с перепугу собрался взлететь. Старшина Виктор Шахов вернулся с боевого задания с погнутыми концами лопастей винта: увлекся атакой, низко вывел самолет из пикирования и чиркнул о землю.

Впрочем, бывали случаи и похлестче. В марте сорок третьего, например, на Краснодарском аэродроме я видел такую картину, что если б только услышал об этом от кого-нибудь другого, то вряд ли бы и поверил.

В тот день я дежурил на старте, ожидая возвращения штурмовиков. Заметил над горизонтом темные точки, как всегда подсчитал — одного нет. Кто же сбит? Один за другим приземлились пять самолетов, и по их номерам стало ясно: нет сержанта Бориса Левина, молоденького, очень застенчивого комсомоленка-москвича. Дымил я козьей ножкой, ждал, все еще надеясь на невероятное. И вдруг послышался далекий незнакомый звук, высокий и натужный, похожий на визжание электродрели. Наконец показался медленно ползущий к аэродрому штурмовик, певший не своим голосом. Это было так же удивительно, как если бы, скажем, овчарка вдруг начала кукарекать. Не меньше удивил и вид приземлившегося штурмовика: лопасти винта были сильно загнуты назад, подобно лепесткам нераскрывшегося тюльпана. Когда взглянули на масляный радиатор, то удивились еще больше. Соты радиатора, расположенного под мотором, были так плотно забиты землей и травой, что инженер полка не мог их проткнуть шилом. Левин, между тем, не спеша выбирался из кабины.

— Как же ты долетел? — спросил его Митин. Летчик озадаченно посмотрел на стоявших около самолета — ему было и невдомек, что так взволновало встречающих.

— Так и долетел, только мотор почему-то грелся и плохо тянул.

— А ты посмотри, на чем летел!

Оказалось, летчик так увлекся атакой, что чиркнул винтом о насыпь оросительного канала...

Мотор, конечно, пришлось заменить, а штурмовик снова вернулся в строй. Летчик хорошо воевал. Свидетельство тому — Золотая Звезда Героя на груди полковника Бориса Левина.

Случай с Шаховым в Гуляй-Поле был тревожным сигналом: «самый низкий бреющий» требовал огромного внимания.

29 сентября вылетели в район Запорожья штурмовать румынскую конницу. Заместитель командира первой эскадрильи лейтенант Павел Жулев перед вылетом сказал:

— Будем рубить гадов винтами!

Штурмовики носились над мечущимися и ошалевшими кавалеристами, расстреливая их в упор. Кто-то из летчиков заметил, как штурмовик ведущего Жулева будто скользнул брюхом по вершине бугра, вспыхнул и покатился под косогор, врезаясь в гущу конницы... Это была первая на Южном фронте потеря в нашем полку.

Погиб отчаянный летчик. Не то от огня противника, не то от малейшей оплошности, допущенной при полете на «самом низком бреющем». Погиб геройски.

В этот вечер были разговоры о смелости и горячности. Кто-то вспомнил известное: воевать надо с горячим сердцем и холодной головой. Опьянение злостью в бою недопустимо. Мысль должна работать без сбоев, чтобы отсчитывать время до долей секунды, а высоту — до сантиметров.

Но легко говорить об этом на земле...

Вылет следовал за вылетом. Воздушная разведка обнаружила выдвижение танков на восточный берег реки в районе Днепропетровска. Нависла угроза прорыва танковой группировки в юго-восточном направлении — по тылам наших войск.

Боевая задача получена! Техники быстро растащили в стороны снопы, приготовили самолеты к запуску. Вот уже завращались винты. И только на одном штурмовике мотор почему-то не запущен. Холобаев побежал проверить: оказывается, летчик Иванов лежит себе под крылом и в ус не дует.

— Почему не в кабине? — вспылил Холобаев.

— Голова болит... — ответил Иванов, продолжая лежать.

— Варфоломеев! — позвал Холобаев. — Полетишь на самолете Иванова.

Варфоломеев, уже сделавший в этот день два боевых вылета, сказал: «Есть!» — и стал быстро надевать парашют.

— Я и сам могу слетать, — нехотя поднялся Иванов.

— Нет, не полетишь, раз голова болит!

Лейтенант Михаил Варфоломеев торопился: на старте ждали вырулившие самолеты, у них греются моторы. Взлетел последним, к группе пристроился.

Штурмовики вышли в район цели на малой высоте, но летчики танков там не обнаружили. В поле лежали только копны соломы.

У ведущего Николая Синякова похолодело сердце от мысли, что боевое задание не будет выполнено. «Почему нет танков? Либо разведывательные данные неточные, либо сбился с курса и вывел группу не туда». Синяков начал кружить. Вскоре его внимание привлекли следы гусениц на скошенном поле: они тянулись к копне соломы и там обрывались. Летчика осенила догадка. Он круто взмыл вверх, развернулся, опустил нос штурмовика и дал длинную очередь зажигательно-трассирующими. Копна вспыхнула, и тут же в малиновом огне показался черный силуэт загоревшегося танка. По примеру ведущего начали поджигать копны и остальные. Дорого обошлась противнику такая маскировка! Не будь танки обложены сухими снопами, не горели бы они так расчудесно от одной длинной пулеметно-пушечной очереди.

Николай Синяков прилетел с разбитым передним бронестеклом. Его лицо было иссечено битой крошкой, кровоточили руки. Врач, оказывавший летчику помощь, не мог снять с летчика свитер. Взял ножницы, чтобы его разрезать. Синяков воспротивился:

— Что вы! Не дам такую вещь портить!

А командир звена Михаил Варфоломеев, полетевший на самолете Иванова, был сбит прямым попаданием из танка...

...Тихо было в этот вечер в столовой за ужином. Боевая готовность уже снята, все сидели за одним столом. Комэска священнодействовал, бережно разливая в выстроенные рядком граненые стаканы доппаек. Разливал, прищурив один глаз: всем должно быть поровну. И Варфоломееву налил, хоть его и нет за столом. Подняли стаканы, как по команде, потянулись с ними к середине стола, где стоит один лишний. Но не звякнуло стекло, коснулись лишь кистями рук.

И Иванов, сидевший у самого дальнего угла стола, тоже пил такую же долю, как и все, хоть и один вылет сделал, а не три и не четыре. Но к нему не потянулась ни одна рука, на него никто не смотрел, и он в этот день за столом был будто чужой.

А потом в столовой стало шумно. Летчиков облетела весть о полученной от генерал-лейтенанта Кравченко шифровке. Он требовал срочно представить списки на награждение. Наградные листы, между прочим, были составлены еще в Ганновке, но во время бомбежки штаба, они, оказывается, сгорели. Теперь Кравченко требовал не наградные, а просто списки. Радовались не только предстоящим наградам (для большинства они будут первыми в жизни), но и тому, что бывший командир дивизии помнит 4-й штурмовой. Значит, высоко оценил боевую деятельность этот прославленный ас. Эх, как недоставало за столом Григория Пантелеевича!

...На другой день с боевого задания не вернулся Иванов. Сел на вынужденную, отбившись от группы. Холобаев на самолете У-2 полетел на розыски. Пролетал около станции Желанной. Там горел элеватор, жители таскали мешки с зерном. Значит, противник где-то близко. На окраине населенного пункта, около кукурузного поля, стоял штурмовик. Холобаев приземлился — летчика нет. Стал звать. Наконец, из густой кукурузы вышел Иванов. Улыбается, а в каждой руке по две утки болтаются: держит их за шейки, головки им уже скрутил.

— Зачем ты это сделал?

— Лапшу варить.

— Почему здесь сел?

— Потерял ориентировку.

— А теперь восстановил?

— Восстановил.

— И голова не болит?

— Не болит...

— Так почему же теряешь время и не взлетаешь?

— Горючее пришлось танкистам отдать. А насчет самолета не волнуйтесь: я уже распорядился — минеры толовые шашки заложили.

— Не вздумай самолет взрывать! Я сейчас полуторку с горючим пришлю.

Когда на место вынужденной посадки приехала машина с бочками бензина, самолет оказался все же взорванным. Иванова не нашли. В полк он так и не вернулся. Вспоминали потом о нем летчики: «Наверное, фрицам четвертую главу «пересдает».

Наш Эн-Ша

...В Гуляй-Поле многие разместились по домам. После затхлых землянок такое житье казалось земным раем. Лишь Эн-Ша — наш начальник штаба майор Федор Васильевич Кожуховский не мог себе позволить подобной роскоши.

В те годы было ему под сорок, а из-за тучности он выглядел старше своих лет. К нему подкралась болезнь — та самая «куриная слепота», когда перестают видеть в темноте. Поэтому после окончания боевой работы — а она заканчивалась поздно — Кожуховский не рисковал совершать переходы не только по путаным улочкам незнакомого села, но даже в столовую, находившуюся на его окраине. Пользоваться услугами поводырей Федор Васильевич не хотел — скрывал дефект зрения. Отпуская на ночь своих помощников капитанов Василия Гудименко и Ивана Радецкого, сам с полковым писарем сержантом Николаем Ворочилиным ночевал в той самой избушке, где был развернут командный пункт.

Когда аэродром затихал и на него наваливалась густая южная темень, начальник штаба заметно оживлялся. Тыча пальцем в пустые солдатские котелки, он своей неповторимой скороговоркой бормотал Ворочилину:

— Пойди... пойди. Принеси быстренько. Да попроси там мясца... мясца, да побольше... чтобы с мозговой косточкой. Мы с тобой покушаем... покушаем.

Ужин обычно проходил при полном молчании. Очистив котелок с кашей, Эн-Ша принимался за любимую мозговую косточку, смачно обсасывая ее со всех сторон. После ужина он заваливался на скрипевшую под ним кровать с провисшей почти до пола панцирной сеткой. И сонным голосом отдавал Ворочилину последние указания:

— Пойди... пойди... посты хорошенько проверь... Пусть прислушиваются: если хлопки, то тревогу...

Ворочилин понимал, что это за хлопки. К нам в тыл по ночам частенько забрасывали вражеских парашютистов.

Кожуховский пока не сталкивался с парашютистами, но зато ему уже не раз доводилось пробиваться со своим наземным эшелоном к новому аэродрому фактически из тыла противника, и близость его он успел хорошо прочувствовать. Поэтому Эн-Ша строго придерживался заповеди: берегись бед, пока их нет.

Добряк по натуре, Федор Васильевич на фронте старался казаться строгим. Стал без особой нужды и чаще всего не к месту покрикивать на всех подряд, кроме летчиков; перед ними он никогда не выказывал своей власти. Капитан Дремлюк как-то покритиковал Федора Васильевича на партсобрании за излишний шум. Тот выступил с покаянной речью. Вскоре после этого случая Кожуховский вызнал Дремлюка по какому-то делу.

— Садись! Садись, Дремлюк! — прикрикнул он, указывая на скамейку. Тут же спохватился. И тоном ниже: — Распекать... распекать тебя собирался, а говорю... говорю тихо. — И вдруг снова сорвался: — Но ты же все равно не поймешь меня, если тихо!

— Да пойму же, Федор Васильевич! — улыбнулся Дремлюк.

— Ну, тогда сиди... сиди сам тихо, а я все же буду указания тебе давать погромче... Да не скажи... не скажи опять Рябову, что я на тебя кричал...

Кожуховский отменно знал свое дело, и его штаб работал, как хорошо отрегулированный мотор. У Федора Васильевича поэтому находилось время для чтения всевозможных бумаг, которые, оказывается, в изобилии плодятся не только в мирное, но и военное время. Погружаясь в чтение, он тихо бормотал про себя, стараясь выудить суть, и в эти минуты становился очень рассеянным. Читает, читает, бывало, а потом, не отрываясь от бумаг, вдруг вскрикнет:

— Ворочилин!

— Я вас слушаю! — словно из-под земли, вырастал писарь, знавший наперед, что может произойти в такой ситуации. Начальник штаба, что-то обмозговывая во время чтения, обычно кого-нибудь вызывал.

— Быстренько побеги... побеги и позови мне этого самого...

— Есть познать этого самого! — громко повторял приказание Ворочилин и исчезал за дверью. Возвратившись, докладывал:

— Товарищ майор, этого самого нет.

— А где же он? — бормотал Федор Васильевич, не отрываясь от чтения.

— Сказали — на стоянку ушел.

— Ну ладно... Появится — пришлешь...

Однажды Ворочилин вместе с другими документами подсунул на подпись записку об арестовании на 10 суток самого начальника штаба. Федор Васильевич подмахнул эту записку. Перед хохотавшими летчиками он вроде бы оправдывался:

— Так надо же вас чем-нибудь повеселить... А то вы что-то в последние дни припухли... припухли...

Полевой сумки Федор Васильевич не носил. Зато редко выпускал из рук портфель, набитый штабными документами, патронами к «ТТ» и шматом сала (казалось, что начальник штаба собирался выдержать длительную осаду). С этим салом начальник штаба доставлял нам немало веселых минут.

Всем и теперь памятна проделка с салом, устроенная моим другом, штурманом полка майором Николаем Кирилловичем Галущенко.

Было это ранней весной сорок третьего на Кубани в Новотитаровской.

Приунывшие летчики сидели в ожидании обеда на солнечном припеке около штаба. Нас в полку оставалось совсем немного, а за последние дни мы снова понесли потери. Накануне не вернулись с боевого задания из района косы Чушки Герман Романцов и Николай Николаевич Кузнецов.

Николай Николаевич перед войной много лет проработал инструктором в аэроклубе Осоавиахима, был «забронирован» и с трудом вырвался на фронт. В тылу у него осталась большая семья.

В тот самый день, о котором рассказ, у меня в боевом вылете произошло несчастье, и я сидел в стороне от всех с прилетевшим из Невинномысска Колей Галущенко. Сидел молча и вновь перебирал в памяти все детали этого злополучного полета.

Недоразумения начались еще перед вылетом. Командир полка вдруг решил включить в мою группу сержанта Петра Колесникова, летчика со странностями. На земле — человек как человек, а в воздухе его словно подменяли. В строю вдруг без всякой причины начинал шарахаться из стороны в сторону и разгонял соседей. Командир полка хотел было перевести его на связной У-2, но Колесников всерьез обиделся: «Неужели же вы меня трусом считаете?»

Я возражал против включения Колесникова в боевой расчет, но в конце концов вынужден был уступить и поставить его рядом с собой справа. Поскольку воздушные стрелки тоже не горели желанием лететь с Колесниковым, то ему выделили сохранившийся одноместный самолет. Перед вылетом я напутствовал Колесникова:

— Смотреть будешь только в мою сторону, выдерживай дистанцию и интервал. Сектором газа резко не шуруй... Головой зря не верти, полетим с надежным истребительным прикрытием, будет Покрышкин. Истребители сами обнаружат и отгонят «мессеров».

Петя согласно кивал, но заметно побледнел. На земле ему все было понятно, а как только поднялись в воздух, то стало ясно: оставлять этого летчика в середине строя нельзя. Никакие мои подсказки по радио не помогали: самолет то вспухал над строем, то резко проваливался под него.

При полете к цели командами по радио летчика пришлось буквально выманивать из середины строя, пока он не занял место крайнего. «Пусть там и болтается», — успокоился я. И вроде все пошло нормально.

Отштурмовали мы колонну машин у Курчанской и уходили на бреющем. Я оглянулся — Колесников сильно отстал от группы. Пришлось набрать высоту, чтобы он нас быстрее заметил. Летчик догнал нас, находясь значительно ниже, а потом круто пошел вверх. Вместо того чтобы снова занять место крайнего, он вроде бы начал целить в середину строя на прежнее место между мной и Злобиным. «Занимай место с краю!» — повторял я несколько раз, но Колесников будто оглох.

И вот у меня на глазах самолет Колесникова рубит винтом штурмовик лейтенанта Ивана Злобина со стрелком сержантом Николаем Мухой. Оба самолета, Злобина и Колесникова, вспыхнули и, беспорядочно кувыркаясь, упали на окраине станицы Бараниковской.

И надо же такому случиться — после успешного выполнения боевого задания, когда мы уже пересекли линию фронта...

Вот и сидел я, пригорюнившись, рядом с майором Галущенко, с которым мы не виделись несколько дней, — летал он в Невинномысск за самолетом и только что вернулся. Он успокаивал меня:

— Не кисни, Василек. Видишь сам, что и так все носы повесили. — И тут Галущенко хлопнул ладонью по своему пухлому планшету, стянутому резинками от парашютного ранца, и шепнул на ухо: — Командир батальона из Невинномысска кусок сала для Кожуховского передал. Давай его на глазах у самого батьки съедим, со всеми ребятами!

— Обидим старину...

— Мы и ему потом кусочек оставим, разделим по-христиански. А веселая беседа — не хуже обеда.

Галущенко, напустив на себя суровость, громко скомандовал:

— Летный состав, ко мне! — и направился в штаб. Пришли в комнату, расселись на скамейках, притихли: «Может, боевое задание?» Последним в узкую дверь протиснулся Федор Васильевич — на ловца и зверь бежит.

Галущенко сдвинул на середину столик, поставил два стула, усадил меня и громко объявил:

— Сейчас мы вам покажем... — кивнул он в мою сторону и в абсолютной тишине выдержал томительную паузу. Потом закончил неожиданно: — Покажем, как нужно сало есть! — и повертел над головой извлеченным из планшета большим квадратом сала. Находившиеся в комнате дружно засмеялись, и лишь один Федор Васильевич, сидевший позади всех, беспокойно заерзал на скамейке.

После краткого вступительного слова о пользе сала Галущенко приступил к демонстрации самого опыта. Он долго и сосредоточенно резал кусок на маленькие дольки, затем расщепил головку чеснока, очистил дольки от шелухи. Голодная братия исходила слюной. Наконец он взял первый кусочек, предварительно потер салом вокруг губ, чтобы аппетитно блестело, а уж потом послал его зубчиком чеснока себе в рот. Второй кусочек он протянул мне. Прежде чем его употребить, я предварительно потер поджаристую корочку чесноком. Галущенко в это время прокомментировал мои действия:

— Вот видите, товарищи, и так тоже можно есть. Он подходил к каждому летчику с крошечной порцией и торжественно вручал пробу.

Кожуховского Галущенко обошел стороной, а потом начал вслух сокрушаться по поводу того, что он, наверное, просчитался при дележе и кому-то одному не достанется. Федор Васильевич проявил признаки беспокойства. Порцию он все же получил, но последним. Когда он ее проглотил, тут-то Николай Кириллович и нанес ему «сокрушительный удар»:

— Товарищ начальник штаба, прошу написать расписку...

— Какую расписку?

— Что сало, переданное командиром БАО через майора Галущенко, вами получено.

Сколько смеху было в этот день, да и потом! Вместе со всеми заразительно смеялся и Федор Васильевич. Смеяться-то смеялся, но позже стало известно, что во все окрестные батальоны аэродромного обслуживания, откуда снабжали его этим продуктом, он с летчиком звена связи разослал «циркуляр», чтобы впредь сало пересылали только через надежных лиц.

Спустя много лет после войны получил я от Кожуховского очередную поздравительную открытку к Дню Победы. Написана она была женским почерком, только знакома размашистая подпись наискосок. Прочитал я в открытке трогательно срифмованное четверостишье, авторство которого с Кожуховским оспаривать никто не будет.

Милый Федор Васильевич оказался в душе еще и поэтом, которому все однополчане каждый раз на встречах низко кланяются до самого Киева.

В Донбассе

К концу сентября положение на Южном направлении снова резко ухудшилось Фронт широкой волной начал откатываться на восток — к Харькову, Донбассу, Ростову, — пока не задержался на следующем оборонительном рубеже по рекам Северный Донец и Миус.

Нашему полку приходилось часто перебазироваться. Гуляй-Поле, Нелидовка, Луганское, Николаевка, Ново-Александровка, хутор Смелый, совхоз имени Шмидта, Новая Астрахань, Шахты — вот неполный перечень тех полевых аэродромов, с которых пришлось вести боевые действия в Донбассе.

Я должен перечислить эти пункты, хоть они и малоизвестны читателю и не на всех картах даже обозначены. Но как дороги эти наименования сердцу моих однополчан! Они, как вехи, помогают восстановить в памяти боевой путь полка в самый тяжелый период войны.

В Донбассе нам пришлось воевать с осени сорок первого до июля сорок второго.

Десять месяцев подряд — это уже не сорок пять суток, как на Западном направлении, — полк вел непрерывно боевые действия в Донбассе и не отводился в тыл на переформирование. Сказался накопленный боевой опыт. Среди летчиков и техников появились настоящие мастера своего дела, совершенствовалась тактика и система взаимодействия авиации с сухопутными войсками, упорядочилось комплектование авиационных частей, все больше и больше самолетов начали выпускать эвакуированные на восток авиационные заводы.

...Разве мог я не назвать Селидовку? Хотя там мы и находились всего неделю после Гуляй-Поля, но зато какие радостные вести пришли к нам, в Селидовку! Каждому тогда хотелось сохранить на намять газету, но их было мало. Они переходили из рук в руки и возвращались к бдительным владельцам уже истрепанными и замасленными. В «Правде» и в «Красной звезде» было опубликовано два Указа Президиума Верховного Совета от 4 октября. Один был о награждении полка высшей правительственной наградой — орденом Ленина, второй — о присвоении звания Героя Советского Союза командиру полка майору С. Г. Гетьману. А вслед за этим было еще сообщение от Вершинина: тридцать два летчика и техника удостоены боевых орденов и медалей.

Константин Холобаев и комиссар Борис Евдокимович Рябов были награждены орденами Ленина. А техник Андрей Лиманский, выручивший когда-то Рябова из «плена» у деревни Прусино, — Красной Звездой. Среди награжденных были летчики-комсомольцы Николай Синяков и Виктор Шахов — оба горьковчане, получившие по «боевику», — то есть по ордену Красного Знамени. Наградили инженера полка Митина, чуть не угодившего по недоразумению под суд в Воронеже, и Константина Дремлюка, доказавшего летчикам еще в Старом Быхове, что «эрэсы» все-таки взрываются. Комиссар 2-й эскадрильи — нелетающий политрук Яков Боровиков был награжден орденом Красного Знамени, о котором летчики мечтали всегда. Федору Васильевичу Кожуховскому дали Красную Звезду. Николай Смурыгов, который снова начал летать с Селидовки после того, как зарубцевались его обожженные руки, тоже был награжден.

5 октября 1941 года в Селидовке запомнилось всем. Днем летали «бить Клейста, а вечером был митинг. Развернули полковое знамя, на котором еще не было ордена. Орденов в тот вечер тоже никто не получил. Вручать их будут не скоро, и кое-кому, может быть, так и не доведется прикрепить боевую награду на грудь. На митинге комиссар Рябов напомнил о пройденном полком боевом пути. Он зачитал выдержки из статьи, опубликованной в «Красной звезде»:

«...Эту высокую награду полк заслужил самоотверженной героической борьбой с фашистами. Почти с самого начала войны он участвует в боях. Полк совершил около 600 боевых вылетов. А каждый вылет штурмового полка — это сокрушительный удар по вражеской авиации, мотомехвойскам, по пехоте и коммуникациям... Доблестные летчики 4-го ордена Ленина штурмового авиаполка и ожесточенных и упорных боях с врагом завоевали всенародную славу».

...Четвертый ордена Ленина штурмовой полк! Это высокое признание, и оно обязывало воевать еще лучше.

Николай Синяков сказал на митинге:

— Будем бить и бить фашистов, не жалея ни сил, ни самой жизни!

И он будет штурмовать со своими ведомыми колонны, идущие по дорогам на Харцизск, Сталино, Дебальцево, Таганрог, Ростов... Он будет летать из Селидовки, из Луганского, из Николаевки. Здесь, в Николаевке, он вспомнит, что завтра, 30 октября, — день его рождения. Исполняется двадцать три. Тогда он где-то раздобудет бутылку самогонки-первача, чтобы за ужином выставить ее по-хозяйски на общий стол.

А утром, в день своего рождения, проснувшись, он шепнет на ухо Шахову:

— Вечерком отметим... Я тут в соломе припрятал. — Потом снимет с руки часы, протянет их Шахову: — Возьми...

— Зачем это? — спросил Шахов.

— Тебе на намять.

— Тогда бери мои, махнемся.

— Вечером при всех подаришь.

С утра Николай Синяков новел группу на вражескую колонну у Красного Луча. Второй раз полетел штурмовать скопление войск у села Успенского.

Село это вытянулось под высокой кручей вдоль маленькой речушки. Улицы оказались сплошь забитыми машинами, танками. Группа Синякова начала работу с круга. Запылали машины и танки, по дворам заметались немцы в длиннополых шинелях, а сверху, с той высокой кручи, что за селом, открыли огонь вражеские зенитки.

Вторую группу вскоре вслед за Синяковым на Успенское повел Шахов. Он издалека увидел, как пикируют штурмовики, а потом взмывают с креном вверх, как раз туда, где черные хлопья разрывов. Зенитки бьют с горы. «Неужели наши этого не видят и подставляют брюхо под огонь?»

— Кончай работу, подхожу к цели! — крикнул Шахов Синякову по радио и тут же увидел, как на выходе из атаки вспыхнул штурмовик Синякова. Вспыхнул, но снова пошел вверх, а пламя — к хвосту. Острый капот самолета опустился книзу, от него вниз струятся светлячки трасс... Огонь уже позади кабины, штурмовик все ниже, ниже, концом крыла задевает крышу сарая... Огненный смерч завертелся в гуще машин...

Шахов на миг оцепенел, забыл о зенитках, бьющих вдогонку уходившим от цели штурмовикам, а потом, стиснув зубы, отдал от себя ручку управления, прильнул к прицелу, нажал на гашетки. Его ведомые пошли за ним.

...Вечером Шахов выставил на общий стол припрятанную другом бутылку. После ужина забрался на верхний ярус нар, где рядом пустовала постель. Вспомнил: «Вечерком отметим...» Лежал в потемках с закрытыми глазами, не вытирая катящихся слез.

А разве мог я не назвать Ново-Александровку? Там полк стоял более трех месяцев. За это время он пополнялся такими мастерами-летчиками, как майор Николай Зуб, старший лейтенант Илья Мосьпанов, капитан Василий Шемякин, старший лейтенант Даниил Черников, — достойная смена ветеранам, которых не стало.

В Ново-Александровке 7 марта сорок второго услышали торжественный голос диктора: «В Народном Комиссариате Обороны... За проявленную отвагу в боях за Отечество с немецкими захватчиками, за стойкость, мужество, дисциплину и организованность, за героизм личного состава указанные полки переименовать...»

И среди других: «...4-й штурмовой авиационный полк — в 7-й гвардейский... Указанным полкам вручить гвардейские знамена».

Седьмой гвардейский ордена Ленина!

А наш братский 215-й полк, которому мы в Писаревке передали три уцелевших штурмовика с заплатами, стал 6-м гвардейским. Молодцы ребята!

...Совхоз имени Шмидта. 3 мая сорок второго года. Было облачно и зябко. Пронизывающий ветер чуть не валил с ног выстроившихся поэскадрильно летчиков и техников 7-го гвардейского. Теперь в полку не две эскадрильи, а три.

Как из-под земли появились и забегали перед строем кинооператоры, прицеливались с разных точек своими камерами. Они были в военной форме, но выглядели безнадежно штатскими: шинели на них нелепо топорщились. Присутствие этих суматошных и невозмутимых людей создавало праздничное настроение, заставляло на время забыть о войне.

Кинооператорам предстояло снимать вручение полку гвардейского знамени. Прибыли К. А. Вершинин — теперь уже генерал — с военным комиссаром генералом В. И. Алексеевым. Зажужжали камеры.

Вынесли гвардейское знамя с изображением Ленина. Оно в руках нашего первого знаменосца — Николая Смурыгова, еще не совсем окрепшего после второй аварии. Был сбит и опять выдюжил. Снова летает. Сильный ветер полощет шелк, и, если бы Константин Дремлюк и Иван Радецкий — рослые ассистенты знаменосца, — не зажали с обеих сторон Смурыгова, его, наверное, понесло бы по летному полю, как лодку под парусами. Волновался Смурыгов, пронося перед строем знамя.

Потом собрались в столовой для вручения наград. Назвали наконец и Смурыгова. Он подошел к суровому на вид генералу Алексееву. Принял из его рук орден Красного Знамени. В ответ на поздравление у Николая вырвалось совсем не уставное:

— Спасибо...

Ему показалось, что генерал недовольно глянул на него из-под насупленных бровей. Смурыгов вспыхнул как мак и еще добавил: — Извините...

Шел на свое место смущенный и радостный, а в мыслях ругал себя: «Ну и сморозил же я, шляпа...»

Только привинтил орден, как снова назвали его фамилию. Смурыгов вскочил от неожиданности, потом быстро собрался, зашагал по-строевому. Снова стал перед генералом Алексеевым. В руке красная коробочка с Красной Звездой. На этот раз четко ответил, как требовал устав:

— Служу трудовому народу!

«Если придется третий получать, совсем хорошо должно выйти...» — подумал Смурыгов.

И еще большое и незабываемое для Смурыгова событие было в тот вечер: ему вручили партийный билет.

Потом был торжественный ужин. У многих на груди засверкали первые ордена. Тосты. Вспомнили тех, кто никогда не полетит с тобою рядом. Под баян пели родившуюся на Южном фронте песню «Давай закурим», кто-то прочувственно читал облетевшее тогда все фронты:

Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло...

Но коронным номером оказался сольный танец, исполненный самим командиром полка. Он что-то шепнул нашему баянисту технику Юрченко. Ждали «Барыню», а услышали вдруг «Я Чарли безработный...». Гетьман вмиг преобразился: удивленно выпучил глаза, расставил в стороны носки сапог, засеменил «елочкой», расшаркивался, делая выпады, точь-в-точь как Чарли Чаплин. Хохотали до упаду. Николай Смурыгов пришел в такой восторг, что хлопнул но колечке своего соседа. Им оказался генерал Алексеев. И ничего, совсем не суровым человеком оказался повеселевший генерал!

На торжественном вечере не было Виктора Шахова. Боевую награду ему так и не успели вручить.

С боевого задания он не вернулся еще в начале января, когда базировались в Ново-Александровке.

Летал он тогда один на разведку погоды, и что с ним случилось за Северным Донцом, где были немцы, — никто не знал.

Январь в Донбассе был метельным. На аэродроме навалило столько снега, что из-под сугробов торчали лишь кабины, кили да высоко задранные моторы штурмовиков. К ним не могли пробиться ни заправщики с горячей водой и подогретым маслом, ни бензовозы. А летать нужно: за Северным Донцом наши войска начали наступление на Барвенково и Лозовую.

Взлетную полосу расчищали с помощью единственного трактора и лопат. Для этого потребовалось несколько дней. Получилось что-то наподобие огромной снежной траншеи, по обеим сторонам которой образовались высоченные валы. Если хоть чуть не выдержишь направление при взлете или на пробеге после посадки, то непременно воткнешься в сугроб. Но не только снег мешал полетам: над аэродромом непрерывно лохматились низкие облака, то и дело наползали волны промозглого тумана.

От генерала Вершинина получили телеграмму: «За Донцом хорошая погода. Наши части на Барвенковском плацдарме наступают, вылетайте хоть по одному».

Начали летать. Первому летчику не повезло: в конце разбега влетел в сугроб, пришлось долго откапывать самолет. Взлететь удалось командиру звена лейтенанту Выприцкому, но самолет после отрыва попал в туман, летчик потерял пространственную ориентацию, сорвался в штопор и оказался на дне реки подо льдом. Кто-то при посадке снес поврежденное шасси — самолет зарылся в снег, — снова откапывали.

Взлетел Виктор Шахов. Сразу же после отрыва самолет попал в «муру», его не стало видно. Прошло расчетное время полета. Шахов не возвращался. Боевую задачу он все же выполнил, но, перелетев через Донец, попал в густой туман и никак не мог найти аэродром — сверху и снизу «молоко». Случайно заметил паровоз, уцепился за железную дорогу и долго ходил между двумя станциями, пока не определил, где находится. Отыскал-таки аэродром, благополучно приземлился в «траншею», правда, на последних каплях горючего.

После этого трудного боевого вылета Шахов был взвинчен. Злился на небесную «канцелярию», которая преподносит такие сюрпризы, будто бы нам назло. Там, на плацдарме, где наши наступают, — погода хорошая. Фрицы летают стаями, бомбят штурмуют. Мы же с горем пополам поодиночке за Донец пробиваемся, летаем без истребительного прикрытия. А «мессеры», словно гончие за зайчишкой, гоняются за нашим братом. За мной два истребителя увязались, и если б они не потеряли меня в тумане за Донцом, то валялся бы я где-нибудь теперь...»

Почертыхался Шахов вволю, потом вспомнил, что еще не обедал. Побрел в барак, служивший столовой, куда из кухни привозили в термосах еду. Там было пусто: всех обслужили, остатки увезли на кухню.

— Спасибо за сытный обед! — зло бросил Шахов дежурному по штабу.

— Извини... Я позвонил, сейчас привезут.

Шахов хлопнул дверью, вышел из блиндажа на морозный воздух, снова закурил. А его самолет уже заправляют горючим, подвешивают бомбы. Около самолета стоит рослый человек в расстегнутой длиннополой шинели. Шахов узнал военного корреспондента фронтовой газеты «Во славу Родины», с которым была долгая беседа в минувшую ночь. Они лежали на топчанах и при слабом свете коптилки вели разговор. Спокойный, задумчивый человек с бритой головой и тремя шпалами в петлицах — старший батальонный комиссар — назвал себя Борисом. В отличие от других газетчиков, с которыми доводилось встречаться Шахову, этот не торопил вопросами, не направлял разговор в нужное ему русло, ни разу не вынул отпугивающей собеседника записной книжки — может, ее у него и не было? Шахов рассказывал обо всем, что творилось на душе, и, пожалуй, меньше всего о войне. Борис слушал не перебивая, а только прикуривал одну папиросу от другой, еще не погасшей. Потом сам поведал летчику много интересного о Донбассе, о своей юности, проведенной на шахте.

Шахов встал до рассвета, как обычно поднимают летчиков. Борис еще спал. Осторожно натянул на себя меховой комбинезон, сунул ноги в унты. Запомнились крупные черты лица, бледность, круглая бритая голова. Ворох мятых окурков на тумбочке. Укрыл корреспондента своей шинелью, вышел на цыпочках, тихо притворил за собой дверь.

Шахов сегодня не выспался. Потом был труднейший полет, который чуть не закончился катастрофой. Шахов не ощущал голода, просто ему было обидно, что о нем забыли, хоть летчиков наперечет. Официантку из БАО уже вызвали, она вот-вот должна появиться, но ему уже не до обеда: самолет готов, снова нужно лететь на плацдарм, где наступают наши. Летчик сел в кабину, запустил мотор, начал выруливать. Бросив взгляд в сторону, он увидел бежавшую по глубокому снегу и проваливавшуюся по колени женщину в белом переднике. А около КП, лицом к старту, стоял в расстегнутой на все пуговицы длинной шинели Борис Горбатов. Он приветственно поднял руку, провожая Шахова в трудный полет.

Вслед за Шаховым полетел и Смурыгов. Ему задание — бить эшелоны на станции Барвенково.

Видимость отвратительная. Смурыгов летел как можно ниже над темневшим лесом, чтобы не потерять землю. А за Донцом, действительно, была прекрасная погода! Пролетая по своему маршруту на Барвенково, Смурыгов увидел круживший около села Долгенького штурмовик. Это, конечно, Шахов обрабатывает немецкий обоз, больше некому. Там что-то сильно взорвалось, на дороге валяются опрокинутые сани, в глубоком снегу барахтаются лошади. А самолет все кружил...

Подлетая к Барвенкову, Смурыгов увидел отходивший в сторону Лозовой длинный железнодорожный состав. Немцы в тыл хотят его утянуть, упускать такую цель не следует.

На самолете Смурыгова были подвешены под крыльями две ракеты крупного калибра, каких у нас в полку еще никто не применял. Летчику было поручено испытать боеприпасы от ракетной установки «катюши». Этот новый вид артиллерии был впервые применен нашими войсками на Западном направлении 15 июля 1941 года батареей Флерова. Эффект одновременного взрыва 100 мощных «эрэсов» по станции Орша был потрясающим. У немцев значительно позже появится нечто подобное, и назовут они это оружие «ванюшей». Пехотинцы по этому поводу шутили: «Посвататься хотят».

Смурыгов решил ударить по паровозу, чтобы задержать эшелон. Прицелился, нажал на кнопку. Два дымных следа с огнем метнулись к земле. Мгновенная вспышка — будка машиниста разлетелась, как карточный домик, вырвались на морозный воздух клубы пара, закувыркались обломки разнесенного в щепы переднего вагона.

Возвращаясь, за Донцом снова попал в «молоко». С трудом нашел аэродром и благополучно приземлился в снежной траншее.

На КП он увидел тарелки с остывшей едой.

— Шахов не вернулся, — сказали ему.

Один за другим взлетали штурмовики с занесенного снегом аэродрома и скрывались за Донцом. Там, на Барвенковском плацдарме, были введены в прорыв наши кавалерийские части. Несмотря на глубокий снег, они успешно развивали наступление. Не довелось немцам на Южном фронте спокойно отпраздновать новый, сорок второй год. В жарко натопленных избах наши солдаты видели украшенные елки, а на столах — недопитый шнапс и недоеденную снедь. В Барвенкове войска 37-й армии генерала Лопатина захватили крупный немецкий склад, богатые трофеи.

Вместе с передовыми частями, ворвавшимися в Барвенково, был фотокорреспондент фронтовой газеты «Во славу Родины» и наш частый гость Анатолий Егоров. Ему пехотинцы преподнесли большую коробку лезвий для безопасной бритвы. Встретивший его первым в редакции Сергей Михалков сказал:

— Вот теперь сам ими и будешь закусывать.

Но все ж таки нашелся потребитель, который использовал лезвия по прямому назначению: Борис Горбатов ежедневно брил ими свою голову. Рассказывали, что хватило ему этих лезвий до конца войны. В последний раз он побрился трофеем из Барвенкова 2 мая 1945 года, перед тем как пойти в дымящийся рейхстаг. Тогда Горбатов находился в 150-й стрелковой дивизии генерала М. В. Шатилова.

Побывал в Барвенкове и Гетьман. После возвращения он вручил Николаю Смурыгову бутылку вина с красочной этикеткой и надписью на непонятном языке.

— Вот тебе из того самого эшелона, который ты из Барвенкова не выпустил, — сказал Гетьман.

...Полк опять сильно поредел. Лишь с десяток самолетов ходили за Донец. А время для отвода в тыл и пополнения было самое неподходящее: наши наступают! Гетьман послал Холобаева на завод к Сергею Владимировичу Ильюшину за новыми самолетами. А пока вся надежда была на нашу «темную силу».

«Темная сила»

Январь бушевал метелями, обжигал морозом.

Навстречу леденящему ветру, согнувшись и увязая в сугробах, с аэродрома к деревне пробирались трое в промасленных, из чертовой кожи куртках, на ногах — «колеса» — огромные кирзовые сапоги. Ушанки надвинуты на самые глаза, воротники подняты.

Бредут по глубокому снегу в штаб представители «темной силы» — так сами себя называли техники нашего полка. «Темными» — за цвет пропитанного маслом обмундирования да за черноту обветренных лиц и рук. А почему еще и «сила» — это понятно каждому. Сколько пятитонных штурмовиков ими поднято с брюха, сколько бомб они перетаскали своими руками! Изнуренные летчики ночью все же могли завалиться на нары и поспать, а техникам отходить от самолетов не приходилось ни днем, ни ночью. И как держалась на ногах «темная сила» — уму непостижимо.

В штаб к командиру идут лучшие техники. Впереди — Максим Иванович Шум. В полку его называют не иначе как профессор Шум. Называют только за глаза, уважительно, без издевки, а при самом Максиме Ивановиче так величать не решаются. Человек он в возрасте, молчаливый, медлительный, а работа всегда у него спорится.

Он поражал удивительной способностью на слух и безошибочно определять скрытые дефекты в моторе. Закапризничает, бывало, на штурмовике мотор АМ-38. ковыряются техники в нем с утра до вечера, а толку никакого: мотор коптит, недодает оборотов. Тогда зовут на консилиум «профессора». Идет Максим Иванович на консилиум не спеша. И ничуть не походит на профессора. Посмотришь на него со стороны — ни дать ни взять тракторист, у которого трактор больше в борозде простаивает. Какой уж там профессор!..

Подойдет Шум к самолету — все почтительно расступаются. Он молчком влезет на центроплан, уберет с сиденья парашют — чтобы не испачкать. Свернет брезентовый чехол тючком, положит на сиденье, а потом уже по-хозяйски угнездится в кабине. Запустит двигатель, долго «молотит» на малом газу — прогревает да прислушивается. Потом выведет на средние обороты, а если нужно, и на форсажный режим. Выключит зажигание. Велит раскапотить двигатель и еще заглянет для порядка во все лючки. Потом уже сделает заключение:

— Думаю, придется снимать головку блока. Клапана седьмого и четвертого цилиндров прогорели.

И пойдут после этого разговоры: «Опять наш профессор угадал; колдун — да и только...»

Вслед за Шумом шагают по сугробам старшие техники эскадрильи Калюжный и Лиманский. Оба — непревзойденные мастера по восстановлению аварийных самолетов и эвакуации их с мест вынужденной посадки.

Добрались наконец до деревни. На крыльце крайней избы долго громыхали окостеневшими на морозе сапогами, хлопали друг друга рукавицами, стряхивая забившийся во все складки мелкий сухой снег. Ввалились в жарко натопленную комнату вместе с клубом морозного пара и принесенным с собою запахом бензина.

Подполковник Гетьман (ему уже присвоили очередное звание) поздоровался с каждым за руку, усадил против себя на лавку, озабоченно посмотрел на сапоги техников.

— За ноги-то крепко хватает?

— Терпимо... — степенно ответил за всех Максим Иванович, приглаживая заскорузлой пятерней жидкие волосы на голове. — А мы побольше портянок навертываем, обувка у нас просторная, позволяет...

— С обувью, прямо вам скажу, беда, — вздохнул командир.— Хлопочем, но пока без толку. На складе валенок нет, а унты, говорят, техникам не положены. А то, что вы сутками на лютом морозе, в расчет не принимается. Вы уж там почаще в теплушку бегайте, портянки хорошенько сушите, чтоб не прихватило.

Не столько от огромной раскаленной печи, сколько от сочувственных слов командира у техников будто потеплело на душе. Что же он им дальше скажет? Ведь не затем вызвал, чтобы об обувке да о теплушке поговорить. А Гетьман уставился глазами в пол, пощипывает рыжеватую бровь. Задумался. Позади командира сидит инженер Митин, посматривает на своих техников темными понимающими глазами.

Гетьман вынул из кармана записную книжечку, с которой никогда не расставался, полистал.

— Вот какое дело... Самолетов у нас совсем мало осталось, да и не время сейчас отправляться в тыл для пополнения. Надо бы самим продержаться. Очень мы нужны сейчас пехоте. Наши Барвенково взяли, на Лозовую продвигаются... Мы вот с Митиным головы ломаем, как бы нам своими силами пополнить эскадрильи самолетами. А наша сила в этом деле — вы, технический состав. Вот и хотим послушать вашего совета.

Техники задумались. Первым заговорил Калюжный:

— Если так обстоят дела, то не следует отправлять в мастерскую «единицу» и «семерку». Сами восстановим не хуже, чем там, а главное — быстрее...

— Хорошо... — одобрительно протянул командир и, хотя с Митиным они уже заранее предусмотрели это, отметил в своей записной книжке галочкой номера самолетов 1 и 7.

Тут подал голос Лиманский:

— А что, если командировать в мастерские наших людей на подмогу? Может быть, еще и там удастся заполучить несколько машин?

— Из мастерских мы свои самолеты уже забрали, а от других полков нам сейчас не дадут, — пояснил Митин.

Настала очередь говорить Максиму Ивановичу Шуму. Он для порядка откашлялся в кулак и будто продолжил мысли товарищей:

— Самолеты есть и в степи, на вынужденной. Летчики звена связи сколько их видели... Лежат под сугробами. Так и останутся до весны, пока снег не сойдет. По бездорожью их теперь не вывезти, но можно попробовать восстановить на месте и лётом перегнать на аэродром. А чьи это самолеты — неважно. Для общего дела пойдут.

Предложение Шума посчитали дельным. Решили организовать поиск на нескольких У-2. Во второй кабине с летчиками должны были лететь наиболее опытные техники, чтобы на месте определить возможность восстановления штурмовиков.

Одели техников в теплые комбинезоны, обули в меховые унты. Снабдили консервами, хлебом, крупой и прочим. Митин выдал каждому сумку с комплектом инструмента да еще по фляге спирта для «сугрева».

У-2 на лыжах поднялись в воздух и разлетелись над заснеженными степями в разные стороны.

...Первый беспризорный самолет в тот же день был обнаружен Лиманским на окраине маленького населенного пункта Аксай. У-2 приземлился рядом с занесенным снегом штурмовиком. Раздобыли лопаты, откопали. Самолет стоял на шасси, внешних повреждений не оказалось. Даже кабина не «раскулачена» — все приборы на месте, за исключением, конечно, часов. Летчики их обычно не оставляют, а забирают с собой. Однако бензиновые и масляные баки оказались пустыми. А как мотор? Лиманский налег плечом на лопасть винта — она ни с места. Причина — обрыв шатуна.

У жителей узнали, что самолет стоит здесь с осени. «Летчик, — рассказывали они, — приземлился в степи, приволок сюда самолет на буксире за трактором. Масло и бензин отдал трактористу, а сам с парашютом ушел на железнодорожную станцию».

Лиманский написал депешу Митину: «Нужен мотор, подъемник, бензин и масло». Летчик Новосельцев отвез записку в полк и вскоре вернулся в Аксай. Не теряя времени, засветло полетели на поиски дальше.

На железнодорожной станции Себряково увидели в тупике платформы с тремя погруженными ИЛами. Техник тронул летчика за плечо, тот понимающе кивнул. Сделал круг, пошел на посадку. Разыскали начальника станции. Тот обрадовался соколам, как сынам родным.

Самолеты, оказывается, стоят на платформах почти месяц. Военные, погрузившие их, куда-то уехали, а станцию назначения вскоре занял противник. Куда их теперь отправлять — неизвестно.

— Отправим в мастерские, — сказал Лиманский. Он знал, что подвижные авиаремонтные мастерские находятся недалеко, на одном из разъездов около станции Морозовской. Полетели туда.

На обходных путях стояло несколько товарных вагонов, а около них в заснеженной степи — с полсотни всяких самолетов. Это и есть мастерские.

Лиманский обратился к начальнику мастерских:

— Три самолета прибудут к вам по железной дороге. Принимайте!

— Принять-то можно, — ответил начальник, — да простоят они у нас долго. Видите, какая армада выстроилась в очередь. Не справляемся...

— А мы пришлем своих техников.

— Везите.

Техников Шума, Калюжного и Логинова перебросили в мастерские, Лиманский снова отправился на У-2 в Аксай восстанавливать найденный штурмовик.

Прилетели туда к вечеру. Мороз усилился. Шальной сталинградский ветер гнал по степи седые гривы поземки. Пришвартовали маленький безотказный У-2 с полотняными крыльями у крайнего сарая, пошли по поселку искать место для ночлега.

Поселок — всего одна улочка. Заходили в каждый дом подряд.

«С дорогой бы душой, но сами видите...» — извинялись хозяйки, разводя руками.

Действительно, в каждом доме было полно народу. Столько людей до войны набивалось в избу, может быть, только на свадьбы. Теперь же здесь сидели дряхлые старики и старухи, копошились на полу ребятишки. Их согнала сюда война из тех мест, где все дотла сожжено.

Вот и последний дом в левом ряду. Неказистый, с подпорками у покосившейся стены. Дворик не огорожен, забор, должно быть, пошел на топку. Сугробы намело по самые окна, к закрытым ставням. У крыльца раскачиваются на веревке и гремят замерзшие пеленки да поношенное платье в красную полосочку. В этот дом даже не решились войти.

Перешли к другому ряду. Надвигались сумерки, а в снегу да на морозе ночевать не будешь. Летчик звена связи приуныл.

— Не горюй! — решил приободрить его Лиманский. — Не может быть такого, чтобы еще для двоих места во всем поселке не нашлось.

— Да у меня совсем другие мысли, о жене думаю. Лиза тоже в красную полосочку любила...

Улица кончилась, с ночлегом так и не устроились. Оставалось только попытать счастья в той самой крайней хибарке с подпорками у покосившейся стены.

На стук вышла старушка.

— Ну что ж, заходите, в тесноте, да не в обиде...

В дальнем углу под образами теплится лампада. На скамье у стены сидят плечом к плечу несколько стариков и старух. Кто-то спит на полу у перегородки, стонет, надрывно кашляет. Трое ребятишек возятся с черепками у стола — придумали какую-то игру. И еще за перегородкой хнычет, а временами заходится малый ребенок, похоже — больной.

Авиаторы стянули с ног унты, выбрались из меховых комбинезонов, достали из вещмешков снедь. Хлеб с консервами сунули в печь отогревать. Потом пригласили всех к столу, флягу со спиртом выставили, а ребятишек оделили редким в ту пору лакомством — сахарком.

После ужина гостям нашлось местечко на полу за перегородкой. Улеглись на комбинезонах рядышком и мгновенно уснули: сколько сегодня пришлось помотаться!

Утром Лиманского разбудил приглушенный плач. Думал, сон, — нет, наяву. Не сразу сообразил, где он. Ставни открыты, в окно пробивается размытый утренний свет. Техник осмотрелся. На кровати сидит женщина с грудным ребенком на руках. Она всхлипывает, уронив голову на плечо летчику, и все повторяет:

— Родной наш, нашелся, живой...

— Лиза, милая...

А старушка хозяйка стояла за перегородкой перед образами с лампадкой, скрестив руки на груди, и шептала:

— Дал им бог свидеться...

Так нашел летчик свою Лизу и сына, которого увидел впервые.

Поженились перед войной в Виннице. В субботу собрались в кино. Прибежал посыльный: «Тревога!» Помчался летчик на аэродром, а на рассвете бомбежка... Так с того дня ничего не знал о Лизе. Куда только не писал... А случай свел в маленьком Аксае.

...На штурмовик поставили другой мотор, заправили бензином. На У-2 привезли Смурыгова, который должен был перегнать восстановленный самолет в полк.

Казалось, все трудности позади, пока не дошло до запуска мотора. Для его прогрева и заливки системы охлаждения нужен был кипяток. Десятка два ведер, не меньше. А где его взять в таком количестве, да чтобы вода не успела остыть?

Пошли к председателю колхоза. В одном месте отыскали сани, в другом — лошадь со сбруей. Нашлись и две деревянные кадки. Выделил председатель для помощи сведущего в технике инвалида — бывшего танкиста.

С вечера пошли с председателем по всем избам заказывать на утро кипяток. Норма каждому дому — ведро. У кого нашлись лопаты, всех мобилизовали на расчистку полосы для взлета.

Утром, в назначенный час, подвода двинулась по селу. Из домов выносили дымящуюся в ведрах воду. Сливали в кадки и прикрывали их брезентовым чехлом, обкладывали разным тряпьем, какое только нашлось в поселке.

Заправили самолет водой и подогретым маслом быстро, и мотор запустился с первой же попытки.

Смурыгов в последний раз осмотрел расчищенную от сугробов полосу, надел парашют, сел в кабину. Еще не успел вырулить, как налетела шальная пурга. О взлете в такую погоду не могло быть и речи.

Как же быть? Если ждать улучшения погоды, то надо запускать мотор для прогрева — расходовать горючее. Если же слить воду и масло, тогда придется начинать все сначала...

Решили все же слить. И не ошиблись: завьюжило надолго. Три дня подряд собирали по домам горячую воду, запускали мотор, и опять погода срывала вылет. Лишь на четвертое утро на заснеженном горизонте показался красный солнечный диск. В это морозное и тихое утро из изб вышли все, кто был в состоянии держать в руках лопату. Закипела работа по расчистке полосы. Ребятишки грузили на розвальни глыбы снега, сваливали их в стороне.

Наконец Смурыгов вырулил, задвинул над головой колпак фонаря. Раскатисто взревел двигатель, позади штурмовика вспенилась степь. Снежная пыль больно стеганула стоявшего позади Лиманского, и покачивающиеся, словно на волнах, консоли крыльев исчезли за огромным снежным веером, поглотившим гул двигателя.

Вдалеке от Аксая темный штурмовик будто взмыл на гребне пенистой волны и, развернувшись, низко полетел в сторону Донбасса.

На подмогу Шуму, Калюжному и Логинову в ремонтные мастерские прилетел и Лиманский. Работать приходилось на ветру и морозе. Каждый шуруп, болтик, шплинтик, гаечку можно взять только голыми руками, а не то уронишь в снег, и ищи, как иголку в стоге сена... А есть такие места, куда гаечным ключом не подберешься. Тогда послюнит техник кончик пальца, к гайке приложит, она и прикипела. Так ухитрялись наживлять гайки на болты. Потом потрет техник руки рассыпчатым снегом, горячим дыханием согреет... А уж когда закоченеет весь, то бежит в вагон, где пышет жаром раскаленная докрасна «буржуйка» — железная бочка на кирпичах с приделанной к ней трубой. Поближе подсядешь — того и гляди вспыхнет промасленная и пропитанная бензином роба, отодвинешься подальше — не греет.

На территории мастерских Лиманский увидел у штурмовика троих. Двое, упершись в консоль руками, покачивали крыло, третий согнулся в три погибели под центропланом и кувалдой забивал стыковочный болт.

Лиманский подошел близко и все же не сразу узнал своих друзей: ушанки опущены на самые глаза, воротники подняты, а давно не бритые лица стали чернее земли. Тот, что бил кувалдой, с трудом разогнул спину, увидел подошедшего и тоже долго всматривался. Потом двинулся навстречу. Это был Шум. Опухшие губы никак не складывались в улыбку, и он Лиманскому только зубы показал.

— Вот так, Андрюша, куем победу... — сказал он. — А пехоте-матушке каково на снегу да под огнем?..

Обнялись четверо, затоптались на снегу, покачиваясь, будто медведи.

Лиманский сказал Шуму:

— Максим, поздравляю тебя с наградой. «За отвагу».

Профессор перестал топтаться, озадаченно уставился на него.

— А может, недоразумение какое вышло?

— Сам командир просил поздравить.

— Так я же ни одного фрица не уничтожил, а тут вдруг в отважные попал...

Друзья хлопали его по плечам, обнимали приговаривая:

— Тебе, Максим, и Звездочка бы подошла.

Шум неловко увернулся от такой непривычной нежности, побрел к штурмовику. Уткнулся головой в кромку крыла, постоял некоторое время, не двигаясь. Потом поднял кувалду, залез под центроплан и принялся бить по стыковому болту...

За короткое время наша «темная сила» восстановила шесть штурмовиков. В те дни это считалось большим пополнением. Полк продолжал летать на Барвенковский плацдарм.

...Техник — самый объективный ценитель боевых качеств своего летчика. А летчик за войну был у него не один. Они менялись, как и самолеты. В среднем за войну через руки наших техников-ветеранов прошло не менее пятнадцати летчиков. Летчиков разных: опытных и новичков, невозмутимых, медлительных и впечатлительных, подвижных, как ртуть. Одному все кажется, что мотор работает с перебоями, другой, как говорили сами техники, может летать даже на бревне...

Техник лучше других мог видеть состояние своего летчика, читать его мысли. В минуты наивысшего нервного напряжения — перед боевым вылетом — возле пилота находился только один свидетель — его верный друг в промасленном комбинезоне. Он подавал натруженными руками парашют, помогал застегнуть привязные ремни и стоял на центроплане рядом с кабиной, пристально следя за приготовлениями и помогая во всем.

По малейшим признакам — как летчик подошел к самолету, как сел в кабину, по движениям его рук и мимике — техник видел, сколько внутренних сил затратил его командир экипажа, чтобы побороть огромное предстартовое волнение. Он наблюдал за взлетом и, считая минуты, ждал возвращения самолета. А когда летчик снимал парашют и суровость еще не успевала сойти с его лица, техник уже знал, как выполнена боевая задача. Летчики высоко ценили мнение своих техников, которые те высказывали очень редко и очень сдержанно.

«Купец» прилетел!»

Аэродром подсох, зазеленел. Установилась летная погода. На аэродроме — образцовый порядок. Красные и белые флажки легко колышутся ровными рядами, разграничивая посадочную, нейтральную и взлетную полосы, посадочные полотнища выложены в створе строго против ветра. Пять самолетов СУ-2 стоят крыло к крылу колесами у линии флажков. Стартовый наряд — дежурный по полетам, стартер, финишер и хронометражист с красными нарукавными повязками, у каждого в руках красный и белый флажки для сигнализации. В положенном месте стоит дежурная полуторка — без нее летать запрещено. Должна быть еще и санитарная машина, но таковой, к сожалению, нет.

А в общем — все в точности так, как изображено на схеме в «Наставлении по производству полетов».

Скоро начнутся учебно-тренировочные полеты. Командир эскадрильи майор Афанасьев стоял перед шеренгой летчиков, среди которых был и Михаил Ворожбиев. Комэска давал последние указания, напоминая известные всем правила полетов, — так положено. Одет он строго по форме. Темно-синий комбинезон с выпущенными поверх сапог штанами подпоясан широким ремнем; у колена — спущенный на длинном ремешке через плечо планшет с картой, ну и на голове, естественно, шлем с очками.

Комэска говорит тихо, чуточку картавя, не спеша — время в запасе есть. Первый самолет взлетит минута в минуту по времени, как указано в плановой таблице полетов. Афанасьев — отличный летчик, спокойный, пунктуальный. Хотел пойти в боевую часть — не вышло. Теперь он, как говорится, на своем месте. А место это — УТЦ — учебно-тренировочный центр Южного фронта. Здесь переучивают и тренируют летчиков перед отправкой на фронт. Только переучивать приходится долго: мало самолетов, горючим ограничивают, не хватает запасных частей...

Мише Ворожбиеву надоело быть в этом УТЦ. После Кировограда он оказался под Днепропетровском. На аэродроме появился серебристый двухмоторный самолет СБ. По старой памяти (образец 1933 года) именовался он скоростным бомбардировщиком. Все-таки боевая машина! Ворожбиеву, как и другим инструкторам аэроклубов, дали всего лишь по десятку провозных полетов и выпустили в рекордно короткий срок самостоятельно. Но и этот единственный самолет куда-то забрали.

Зимовать пришлось в Котельникове — под Сталинградом. Там Ворожбиеву пришлось изредка летать то на СБ, то на СУ-2. К весне УТЦ перебрался в Миллерово. Овладевшие самолетом летчики числились в резерве Южного фронта.

Хоть и известные истины повторял комэска, а слушать его надо очень внимательно. Вдруг последует контрольный вопрос — отвечать невпопад неудобно.

Но в этот погожий день и с той самой минуты, о которой сейчас шел рассказ, на Миллеровском аэродроме начали развертываться с неимоверной быстротой неожиданные события.

Комэска еще говорил, а один из летчиков шепнул что-то соседу, тот толкнул локтем следующего, и сигнал этот волной прошелся по шеренге. Все, как один, перестали слушать комэску, отвернув от него головы в одну сторону.

А там, куда все пялили глаза, над самой крышей сарая бесшумно несся к аэродрому темный остроносый самолет. Обогнув сарай, он еще ниже прижался к земле над летным полем да так «пробрил» над «Т», что финишер, втянув голову в плечи, с перепугу упал. Летчик резко «переломил» самолет, он с ревом круто пошел вверх — посадочные полотнища сдуло струёй от винта. Штурмовик завалился в крен и, сделав круг над аэродромом, эффектно приземлился в положенном месте на три точки.

Такое вторжение было дерзким вызовом порядку на аэродроме УТЦ. Во-первых, самолет прилетел неожиданно, без предварительной заявки, — не положено. А во-вторых, сколько недозволенных «номеров» выкинул летчик в воздухе за считанные минуты! Даже на стоянку рулил не со скоростью быстро идущего человека, как положено, а несся, словно автомобиль. У самолетов СУ-2 штурмовик резко затормозил, крутанул хвостом на месте, обдав стоявших в строю летчиков пылью, и стал в рядок с другими машинами, ничуть не нарушив симметрии...

Неизвестный летчик покорил всех лихостью и точным расчетом. Афанасьев заметно побледнел. «Интересно, как комэска будет снимать «тонкую стружку» с незваного гостя?» — подумали летчики.

Дальше события развивались еще быстрее, так что наблюдавшие еле успевали следить за происходившим.

Как только винт на штурмовике сделал последний оборот и встал, из фюзеляжного лючка позади кабины летчика проворно выскочил чумазый механик в промасленном комбинезоне. Самолет одноместный, а прилетело двое — тоже нарушение! Механик сразу начал копошиться у мотора. Из кабины на крыло быстро выбрался летчик. Маленький ростом, щуплый, уже немолодой. Сбросил с себя парашют, сдернул с головы шлем, швырнул небрежно на парашют. Сунул руку за пазуху гимнастерки, извлек оттуда пилотку и туго напялил ее на седеющую шевелюру, почти на самые уши. Разогнал под ремнем складки, одернул сзади гимнастерку, сделал пушистый «хвост».

На груди у летчика орден Ленина, большой парашютный значок мастера с подвеской, а в петлицах — две «шпалы». Звание, как и у нашего комэски, — силы, значит, равные...

Афанасьев стоял выжидающе, не сходя с прежнего места. В руке у него красный и белый флажки — символ власти руководителя полетов, которому на данном аэродроме должны подчиняться все без исключения.

Летчик соскочил с крыла, быстро зашагал к Афанасьеву.

— Кто здесь старший? — строго спросил он еще на ходу.

— Руководитель полетов майор Афанасьев, — ответил комэска, приложив руку к головному убору. Майор с орденом Ленина козырять не стал, сунул Афанасьеву руку, тряхнул за кисть. Комэска сделал вид, что не заметил этой фамильярности.

— Разрешите узнать: откуда, кто и по какому делу? — официально спросил он.

— С фронта. Холоба-а-ев! — растянул гость. — А о деле я буду разговаривать в вашем штабе с начальником УТЦ. — И, не дав Афанасьеву рта раскрыть, требовательно сказал: — Мне машину, в город, срочно...

— Машина только дежурная, а у нас сейчас начнутся полеты...

— Давайте дежурную, я быстро отпущу... — И, не дожидаясь согласия, властно махнул рукой водителю. Заскрежетал стартер, машина подкатила, майор вскочил в кабину, хрястнул дверцей, и полуторка запылила в город. Словно вихрь пронесся на наших глазах: только был человек — и нет его. И «стружки» никакой не получилось: ни тонкой, ни толстой.

Полеты не начинали до возвращения дежурной машины, а летчики тем временем обступили штурмовик. Механик Кожин охотно отвечал на всевозможные вопросы.

— Этот самолет воевал?

— А как же! О нем даже в «Правде» статья была. Читали?

— Нет... А по какому это случаю писали? — заинтересовались окружившие.

— Так это же единственный у нас в полку самолет, который на боевой работе ресурс двигателя выработал полностью.

— А разве другие не вырабатывают?

— Не успевают... И этот много раз с дырками возвращался, Подлатаем — снова полетел. И номер его в той статейке называли: № 0422.

Номер Кожин произнес, как фамилию знаменитости, а о самолете рассказывал, будто о разумном существе.

— Это вот зениткой крыло повредило, — показал он на большую дюралевую заплату, — а вмятина на капоте — осколком угодило... А вон то, на хвосте, — «мессеры» клевали...

— А кто на нем летал?

— Разные летали летчики, а я у него один. Отсюда в мастерские погоним мотор менять, греется, начинает стружку гнать...

...Боевой самолет со следами многих ранений... Не один летчик сидел в его кабине, нажимал пальцами на гашетки... Так сколько же он фрицев уничтожил, сколько сжег танков и машин? Над какими местами проносилась эта, прозванная фашистами «черная смерть»?

Боевой самолет... А рядом с ним стояли чистенькие, без царапинки, пузатые, тупоносые СУ-2, которые именовались то ближними бомбардировщиками, то штурмовиками. Какие из них штурмовики? Брони нет, горят, как спички, четыре пулеметика...

В этот день Михаил Ворожбиев со своим штурманом летал на этом самолете бомбардировать цементными бомбами. Штурман что-то напугал с прицелом, и задымили разрывы далеко за мишенью — белым кругом с крестом посредине. Мазанули...

Летчики УТЦ жили на частных квартирах. После полетов обычно все разбегались по домам. А в этот день многие летчики допоздна околачивались возле штаба. Откуда-то пошел слух: «Купец» прилетел!» «Купцами» тогда называли тех, кто прибывал из действующих частей отбирать летчиков.

Непохоже на то, что майор Холобаев явился за этим: штурмовиков в УТЦ не было, никто на них летать не умел... Но вскоре «разведка» доложила точно: майор сидит у кадровика и листает личные дела.

Время было позднее.

Наконец с крылечка сбежал Холобаев — и прямо к летчикам:

— Тут, случайно, нет Ворожбиева и Артемова? — Пока летчики переглядывались в темноте, он снова: — А Зангиева?

— Только что ушли, — ответил кто-то.

— А твоя фамилия?

— Младший лейтенант Бойко.

— Ага, ты-то мне и нужен. Где живешь?

— На квартире, товарищ майор.

— Местечко переночевать гвардейцу найдется? Хозяюшку не стесним? С начальством вашим поцапался, просить не хочу...

— Найдется, товарищ майор...

Ивану Бойко стало неловко. Заслуженный командир прилетел с фронта и ищет, где бы ему приткнуться.

...Иван Бойко сидел с Холобаевым за столом в чистенькой комнатке, заставленной фикусами да геранями. Набожная хозяйка Александра Ивановна к выставленной банке консервов добавила большую миску квашеной капусты с яблоками, чтобы получше угостить дорогого гостя.

— А под капусту в этом доме не водится? — спросил Холобаев, лукаво скосив на Бойко синие глаза.

И тот подумал: «Ишь ты, хитер... Проверить хочет склонность к употреблению». И потому ответил неопределенно:

— Вообще-то бывает, товарищ майор...

— За столом — я тебе Костя, а ты мне не младший лейтенант... Если есть, так выставляй!

Пришлось-таки Ивану Бойко извлечь из-под кровати маленький запас.

— Так бы и сразу! Устраиваете здесь из этого подпольщину, — недовольно ворчал Холобаев, набрасываясь на редкостную закуску.

Потом Александра Ивановна одному разобрала кровать, другому постелила на полу, принося извинения. Холобаев с нескрываемой завистью взглянул на пышную перину, высоко взбитую белоснежную подушку и заявил категорическим тоном:

— Старший по званию ляжет на кровати, а подчиненный на полу. Надоело на прелой соломе в землянках... — И тут же уснул.

А Бойко еще долго размышлял над последней фразой: «подчиненный»? Что бы это значило? Почему он тогда, около штаба, назвал несколько фамилий? Может быть, уже отобрал? А не плохо бы в подчиненные к такому попасть. Простой человек, славой не кичится.

Утром в шесть ноль-ноль отобранные Холобаевым летчики были у штурмовика. Майор сказал:

— Каждого из вас я пока знаю только по личному делу. Меня интересовали те, у кого большой налет. Среди вас осоавиахимовские инструкторы, опытные летчики. Но душу человека по бумажкам не узнаешь. Предупреждаю: перин на фронте не будет, ордена достаются нелегко. Кто не хочет воевать на штурмовике — скажите честно, обижаться не буду. Работа у нас адова, не все так гладко, как о нас пишут.

Мог бы о перинах не предупреждать и насчет наград тоже. Летчики на его орден смотрели с величайшим уважением, понимали, что он ему достался не за синие глаза. А что касается души, то тут он прав. Но ни Бойко с Артемовым, ни Зангиев с Ворожбиевым не кривили душой, когда подумали: «Да неужели же нам такое счастье подвалило — воевать на штурмовиках?»

Холобаев, собрав всех около себя в кружок, объяснил порядок работы. Он говорил, а летчики украдкой обменивались недоумевающими взглядами. За один день предстояло изучить кабину, овладеть запуском мотора и сдать зачет. А что такое сдать зачет? Для этого надо знать на память расположение всех кранов, переключателей, рычагов, приборов, их нормальные показания...

По очереди садились в кабину. Одному объяснял Кожин, остальные стояли рядом на крыле и слушали. Усвоение шло довольно быстро...

Вечером, когда спала жара, началась тренировка в запуске и пробе двигателя. Холобаев стоял на центроплане, ухватившись за борт кабины, — каким-то чудом его не сдувало ураганной струёй воздуха от винта. Оглушительно ревел двигатель, а Холобаев наклонялся в кабину и кричал на ухо: «Давай форсаж!» Куда еще форсаж?! И без этого казалось, что около двух тысяч лошадиных сил, бушующих в моторе, вот-вот разнесут его вдребезги... После каждой такой пробы вода в моторе закипала, ему давали остыть.

День промелькнул незаметно. Летчики радовались, что за такое короткое время изучили новую машину. Правда, Холобаев не требовал запоминания практически ненужных цифр, к примеру, таких, как размах крыла, высота киля. А когда Бойко из простого любопытства поинтересовался, какая длина средней аэродинамической хорды крыла, Холобаев сам спросил:

— А ты видел на каком-нибудь самолете эту самую хорду?

— Нет...

— Ну и выбрось эту чепуху из головы! Вечером он объявил:

— Завтра полеты. С рассветом быть здесь, чтобы успеть по холодку. — А что успеть — не сказал.

...Утром Холобаев подозвал Ворожбиева и приказал:

— Надевай парашют, пристегнись к сиденью и выруливай на старт. Я буду там.

— Есть! — сказал летчик, а сам думает: «Вырулю, а потом он всем расскажет о тонкостях полета на штурмовике. А что парашют велел надеть да пристегнуться — так это для порядка».

Подрулил на линию старта и собирался выключить мотор, но Холобаев сказал:

— Зажмешь тормоза, сунешь газку побольше, чтобы свечи прожечь, а потом отпускай — и на взлет. Перед, отрывом сбрось газ, притормози до полной остановки и зарулишь обратно. Не взлетать! Понял?

— Понял... — отвечает Ворожбиев, а сам еще переваривает то, что услышал.

Проделал он все, что было велено, зарулил обратно и хотел освободить кабину для Ивана Бойко, ожидавшего своей очереди, но Холобаев опять вспорхнул на крыло:

— А теперь сделай полет по кругу. Думай, что летишь на СУ-2, получится еще лучше! Вот увидишь... Выруливай!

Ворожбиев полет по кругу сделал, как во сне. Вспомнил, что сидит на ИЛе лишь после точной посадки у «Т».

Зарулил. Холобаев руки скрестил над головой: выключи мотор!

— Закипел, — пояснил летчикам подоспевший Кожин...

Ворожбиев лежал на зеленой травке. Уже возился с парашютом Иван Бойко. Ворожбиева окружили летчики из УТЦ:

— Ну как?

— Нормально... — ответил он с напускным безразличием. А в голове у старого инструктора Осоавиахима мысли о двух системах обучения: Холобаева и той, что здесь, в УТЦ.

За неделю были переучены пять летчиков, отобранных Холобаевым. Переучены на выработавшем ресурс мотора штурмовике, у которого после одного полета по кругу закипала вода. Прошли программу боевого применения: бомбили не цементными, а боевыми бомбами, по мишеням пускали «эрэсы», стреляли из пушек и пулеметов. Впервые летчиков не ограничивали в расходе боеприпасов. Наверное, поэтому все мишени, долго служившие УТЦ, были разбиты вдребезги. Белый круг, в который недавно не попали Ворожбиев со штурманом, изрядно побурел.

Настал день, и майор Холобаев сказал:

— Теперь вы будете зачислены в седьмой гвардейский.

— Такие бы «купцы» почаще наведывались! — говорили летчики из УТЦ.

В ту пору фронт требовал не только самолеты, но и летчиков. До войны их готовили военные авиационные училища, аэроклубы. Теперь организовывались еще запасные авиационные бригады и учебно-тренировочные центры при ВВС фронтов. Подготовкой летных кадров занимались и сами части.

С того света

Давно висит в блиндаже гитара — нет ее хозяина. Моя балалайка тоже пылится под нарами без первой струны.

Досталась она мне, подростку, от старшего брата Александра. Играл я вечерами на крыльце хлопцам и девчатам в своей слободе Николаевской. Но первым парнем на деревне не был. Кузнец Колька Безкаравайный — парень с огромными бицепсами и кривой на один глаз — меня переигрывал. «Светит месяц» он мог бренчать без перерыва до первых петухов. И еще славился тем, что умел одновременно перебирать струны и выбивать ногтями по деке барабанную дробь — уму непостижимо! Зато Колька не умел сочинять ни полек, ни вальсов. Тогда я твердо решил, что быть мне только композитором.

В двадцать девятом году я с этой балалайкой совершил первую в жизни поездку на колесном волжском пароходе в Саратов держать вступительные экзамены на композиторский факультет.

Сколько лет прошло, и вот балалайка оказалась со мной на фронте. Не хотелось появляться с ней в полку, чтоб за скомороха не посчитали, но Холобаев повелительно напомнил: «Балалайку-то не забудь!»

И хорошо, что так сказал. Объявился и гитарист Виктор Шахов. На концертах полковой самодеятельности мы с ним потом исполняли не только «Светит месяц», но и «Муки любви» Крейслера.

Висит теперь гитара... С того самого холодного и хмурого дня, когда Шахов не вернулся с боевого задания. Это был по счету его сорок четвертый боевой вылет.

Много прошло времени, а Шахова почему-то ждали.

— Вернется он, вот помянете мое слово! — говорил Коля Смурыгов, и всем хотелось, чтобы его предчувствие сбылось. Но случилось еще одно несчастье: не вернулся сам Коля.

На Барвенковском плацдарме танки противника теснили нашу пехоту к крутому обрыву Северного Донца у Красного Шахтаря. Готовых оказалось только три ИЛа. Истребители еще не заправлялись горючим, не успевали вылететь вместе со штурмовиками для прикрытия. ИЛы пошли одни.

Они были над целью. Сбросили бомбы на танки, пошли по кругу, вновь начали снижаться и обстреливать противника. Смурыгов увидел, как вспыхнул передний штурмовик. А в это время ему самому на хвост сели три «мессера». Внезапно они ринулись вниз из-за облаков, ударили в упор. Стойку антенны, как ножом, срезало с фюзеляжа, задрожал самолет — в крыле большая дыра, пушку вывернуло стволом на кабину.

Смурыгов развернулся, потянул через Северный Донец, где стояли наши войска. Мотор давал перебои, а внизу густой лес, вековые дубы. Увидел поляну, довернул на нее. Самолет загромыхал по ямам, ткнулся в пень. Смурыгова выбросило из кабины.

Летчик лежал ничком. Левая рука неестественно вывернута выше локтя. Подбежали два пехотинца из похоронной команды.

— Наповал... — сказал один.

Перевернули летчика — на гимнастерке два ордена.

— Заслуженный, — сказал другой, нагнулся пониже. — Бездыханный.

— Сходи за носилками. А я пока ордена отвинчу, заберу документы...

Прибежала медсестра. Припала на колени, расстегнула гимнастерку, приложила ухо к груди — сердце стучит!

— Живо в медпункт! — крикнула она.

Открытый перелом руки — лубки, гипсовая повязка, переливание крови. Летчик открыл глаза.

Долго везли куда-то в санитарном поезде. Разгрузка была в Сталинграде, потом пароходом в Астрахань — город тыловых госпиталей.

За длинную дорогу Коля совсем высох, а теперь понемножку прибавлял в весе. Рука срасталась медленно. Написал письмо на полевую почту, из полка ответа не было. Хотел узнать, что с Клавой и сыном Юркой, но в Харькове немцы, туда не напишешь.

...Две девушки, сестры Мальцевы, ежедневно после работы ходили во Дворец пионеров, где был госпиталь. Как и большинство женщин-астраханок, они ухаживали за тяжелоранеными. Больше времени они проводили около кровати молодого летчика по имени Виктор. Обе ноги у него чуть ниже коленей были ампутированы. Он тоже писал на полевую почту, но ответа не получил.

Как-то Виктор сказал:

— Девушки, а нет ли у вас гитары?

— Достанем! В следующий раз принесем обязательно! Виктор потихонечку бренчал. Иногда рассказывал девушкам про войну. С особым интересом слушали они о последнем боевом вылете Виктора.

...Было тогда очень холодно. Волочились низкие облака. Под самолетом снег, снег... Около села Долгенького летчик заметил обоз — подвод пятнадцать с фашистскими солдатами держали путь на передовую. На санях уложены ящики. Конечно же, с боеприпасами. Дал очередь — рвануло снаряды, лошади — вскачь с дороги, оказались по брюхо в снегу. Долго кружил летчик — ни одни сани к передовой не дошли...

Взял курс на аэродром. Летел низко над лесом в сторону Камышевахи. Может, там что-нибудь подвернется? Кончался лес.

Над опушкой вдруг сильно тряхнуло, самолет провалился так, что летчик головой ударился о фонарь. Оглянулся — артиллерийская батарея на огневых позициях; никак под ее залп угодил? Такое зло взяло! Развернуться да чесануть по ней! Но в это время навстречу пронесся «хейншель-126» — разведчик с высоко расположенным крылом и неубирающимся шасси. Первым дал по нему очередь, у того от хвоста какой-то ошметок оторвался, закружил, а самолет резко вильнул, пронесся мимо с дымком, словно ошпаренный. И тут же в кабине штурмовика брызнуло осколками плексигласа, летчик перестал слышать гул своего мотора. «Значит, воздушный стрелок успел послать вдогонку меткую очередь». Винт завращался медленнее — значит, мотор сдает... Начал двигать сектором газа — винт дал большие обороты, скорость стала понемногу расти, но слева от мотора повалил густой, едкий дым. Загорелся масляный бак. Через разбитый фонарь в кабину проникал дым. Вскоре пламя показалось на полу кабины, оно лизало унты. Но виден уже Красный Шахтарь. На обрывистом берегу Северного Донца траншеи передовой линии противника. Штурмовик пролетел над ними так низко, что немецкие солдаты, как суслики, нырнули в свои укрытия и потом стреляли вслед...

За рекой мотор заглох, пришлось садиться в лес. Крылом повалило сосну, она рухнула на мотор. Самолет пропахал по глубокому снегу, дым прекратился. Летчик вывалился из кабины, зашипели на снегу подшитые войлоком унты. И тут с кручи, от Красного Шахтаря, начали бить минометы. Всю ночь он брел по глубокому снегу на восток, к Изюму. Начали отваливаться подошвы обгоревших унтов. На одну ногу намотал шарф, на другую— ремень от планшета.

К утру выбрался на опушку леса. Что за крики? «Шнель! Шнель!» Летчик замер: он увидел на пригорке батарею. Женщины таскали на позицию ящики, а немецкие солдаты отпускали им пинки: «Шнель! Шнель!» Надо же было так заблудиться... Назад бы теперь податься, да опасно выбираться из зарослей — вдруг заметят. Пришлось до вечера пролежать в засаде. Промерз до костей.

Когда стемнело, побрел обратно, с трудом отыскивая свои следы. Повалил снег. Летчик кружил, кружил, попал в осинник. Из-под снега проступала вода, промокли ноги.

Захотелось есть. Ведь вчера без обеда пришлось лететь. Вспомнил про аварийный бортпаек. Лежит в самолете в металлической коробке от взрывателей: шоколад, галеты, сгущенное молоко...

К самолету все же кое-как вышел лишь к утру. В висках стучало, знобило, лоб горячий — прикладывал озябшие руки. Достал бортпаек, забрал парашют, снова брел к Изюму. Тяжелая ноша, ноги одеревенели. И есть уже не хотелось. Сунул две плитки шоколада в карман, остальное выбросил.

Потом полз по сугробам, мучила жажда. Ел снег, а он с привкусом хвои — стошнило. Чудилось, что он в жарко натопленном блиндаже ведет долгий разговор с Борисом Горбатовым, а тот курит одну папиросу за другой. Открыл глаза — светло. Сквозь стволы сосен увидел домик. Крикнул слабым голосом — в ответ залаяла собака, а больше не помнит ничего.

Очнулся в Изюмском госпитале. Лесник на розвальнях туда доставил. Ступни обмороженных ног пришлось ампутировать. Потом госпиталь в Россоши. Там ампутировали до коленей.

...Адъютант командира 7-го гвардейского полка Слава Мальцев бегал на аэродроме по стоянкам самолетов, размахивал конвертом.

— Шахов нашелся!

Письмо было от его сестер из Астрахани.

Тогда Гетьман вызвал командира БАО майора Воронова.

— В лепешку разбейся, дорогой мой, а завтра чтоб была посылка. На сто килограммов — и не меньше. Все летчики отказываются от своей дневной нормы фронтового доппайка — будет, значит, вино. И чтоб шоколад, и печенье, и сгущенное молоко было.

— Да еще сало, — подсказал Кожуховский.

Посылку и пакет с письмами от фронтовых друзей погрузили на У-2, а делегатом полетел Мальцев. И Шахова навестит, и у родных побывает.

— Вот еще выписка из приказа о награждении, — напутствовал его Гетьман. — Проследи сам, чтобы там в палате при всех зачитали, а то могут бумажку сунуть в руки — и дело с концом!

Виктор Шахов уже научился ходить на протезах. Шел он со Славой Мальцевым в гости к своим сестрам милосердия. По дороге встретилась группа ходячих раненых из соседнего госпиталя. У одного рука на перевязи.

— Коля! — крикнул Шахов.

— Витя! — бросился к нему Смурыгов и чуть не свалил едва державшегося на ногах друга.

От друзей на новую полевую почту в полк пришло письмо. Шахов писал: «Уже научился ходить, скоро вернусь. А летать я сумею — честное слово гвардейца!»

Когда в полку прочли письмо от Шахова и Смурыгова, Кожуховский сказал:

— Как с того света пришло.

Заветный камень

Как-то в жаркий июньский день я повел группу на штурмовку аэродрома. Аэродромы — цель очень сложная. Они далеко за линией фронта. К тому же район, над которым нам предстояло лететь, густо населен, и все населенные пункты забиты вражескими войсками. Значит, нужно обходить их стороной, чтобы не обнаружили задолго до цели. И лететь надо как можно ниже.

Ориентироваться в таких условиях очень трудно. Выручает компас.

...Летим бреющим — на высоте до 25 метров. Я часто поглядываю на компас, часы, карту, потом — на землю и на ведомых. Радуюсь, что опознаю опорные ориентиры, помеченные на карте перед вылетом, и что время их пролета точно совпадает с расчетным.

Какая умная штука компас! Не доверяйся своему чувству, когда тебе вдруг покажется, что ты уходишь в сторону от намеченной на карте линии пути. Верь компасу — и он приведет тебя куда нужно. Только веди правильный счет путевому времени — тогда не потеряешь ориентировку. Страшная вещь — потеря ориентировки...

Еще задолго до войны я испытал, что значит заблудиться в полете. Именно тогда я доверился чувству, а не компасу.

Возвращался один на У-2 из Пятигорска в Нальчик. Погода была отвратительная. Пробившись через затянутые пластами тумана проходы между горами Бештау, Змейкой и Машуком, я вырвался наконец на степной простор. Над равниной низко висела сплошная пелена облаков — будто натянутое солдатское одеяло.

Полет над железной дорогой с курсом на Прохладную был однообразным. От скуки решил потренироваться вслепую, вне видимости земли и горизонта. Зашел в облака, назначив себе десять минут слепого полета. Минуты эти показались бесконечно долгими... Не удержался я тогда от соблазна подправить показания компаса: чудилось, будто самолет все время отклоняется от курса вправо. Время наконец истекло, я вышел под облака — но... не увидел ни железной дороги, ни ожидаемого населенного пункта. Начал беспорядочно метаться в разные стороны в поисках ориентира. Внизу была безлюдная степь: ни хутора, ни живой души...

Немного успокоившись, взял какой-то курс и пошел по компасу, куда прямая выведет. Летел долго, пока не вышел на какую-то железнодорожную станцию. Увидел на буграх нефтяные вышки. Куда же это меня занесло? Пытался, снизившись, прочитать наименование станции на вокзальной вывеске — безуспешно.

День был на исходе, бензин в баке тоже. Решил садиться и восстанавливать ориентировку самым надежным методом — опросом местного населения...

Вдали от станции на ровном поле паслось стадо коров. Полетел туда, сел.

Пастухом оказался сухонький старик. Стыдно мне было признаваться, что заблудился, — разговор начал издалека:

— Не найдется ли у вас, дедушка, закурить? — спросил, будто только потому и приземлился, что оказался без курева. Другого повода завязать непринужденный разговор я не придумал.

— Самосад уважаете? — протянул он кисет, не проявляя, к счастью, ни малейшего любопытства по поводу истинной причины приземления.

— Еще как уважаю! — отвечаю.

Закурили. Какие только разговоры я не заводил с пастухом в надежде на то, что он назовет хоть какой-нибудь населенный пункт в этой окрестности. Собеседник говорил охотно и о чем угодно, но только географии, как назло, не касался. Время меня, однако, поджимало, я начал терять терпение и наконец, будто из простого любопытства, спросил его:

— А вы, случайно, сами не из этой деревни будете? — и показал в сторону железнодорожной станции.

— Не деревня это, а город Моздок! — обиделся старик. У меня под шлемом волосы зашевелились: я оказался настолько далеко от Нальчика, что со своим запасом бензина уже не мог туда долететь. Дело закончилось тем, что пришлось давать телеграмму.

Горючее мне доставили на другой день самолетом. С тех пор я и зарубил себе на носу: верь компасу!

...Выдерживая курс на Артемовский аэродром, мы пролетели над глубоким оврагом. Впереди на горизонте возвышался холм. Судя по времени, за ним должна быть наша цель. А вдруг мы уклонились в сторону? И от такой мысли будто жаром обдало. «Верь компасу!» Разгоняю скорость, косясь на ведомых — они рядом.

Под самолетами подвешены выливные приборы с гранулированным фосфором. Чтобы поджечь самолеты противника, приборы эти нужно открыть на очень малой высоте, иначе огненный дождь погаснет, не достигнув земли: фосфорные шарики при падении быстро сгорают в воздухе.

Перед самым холмом чуть подбираю ручку, и перегруженный штурмовик плавно идет вверх. Все шире панорама, и вдруг взору открываются стоящие в два ряда бомбардировщики. Почти прямо по курсу. Значит, вывел группу на цель!

Сейчас атака... Начал опускать нос штурмовика, и тут что-то оглушительно хлопнуло, самолет тряхнуло, он резко накренился. В правом крыле зияет дыра. А руки и ноги действуют рефлекторно. Крен убран, штурмовик продолжает послушно снижаться. Перебоев в моторе не слышу. Впился глазами в наплывающий на сетку прицела бомбардировщик с крестами. Из-под крыльев моего штурмовика рванулись к нему «эрэсы». Заработали пушки и пулеметы. Очередь, вторая, бомбардировщик вспыхнул. А земля уже близко. Вывод из пикирования, нажатие на кнопку, мгновенный взгляд назад. Мои ведомые несутся с огненными хвостами горящего фосфора, словно сами пылают. Белый дым окутал стоянки самолетов...

Впереди, где кончается аэродром, стеной стоят высокие сосны. Капот моего штурмовика ниже их вершин. Делаю «горку», и тут же снарядом ударило по мотору, в лицо, как из пульверизатора, полетели водяные брызги. Сбавил обороты, чтобы не перегружать поврежденный двигатель, скорость резко уменьшилась. Мои ведомые один за другим проскочили вперед, и вскоре я потерял их из виду.

Стрелка давления масла медленно двигалась к нулевой отметке, а температура воды неумолимо росла: повреждены маслопровод и система охлаждения. Мотор скоро заглохнет, а лететь до линии фронта более пяти минут... Пока мотор кое-как еще тянул, я набрал немножко высоты, чтобы можно было спланировать на подходящее место, когда двигатель откажет. Лобовое бронестекло помутнело, впереди ничего не видно. Очки забрызгало маслом, сдвинул их на лоб. Смотрю через открытую боковую форточку, от потока воздуха слезятся глаза.

Лечу уже совсем низко, мотор все еще живет, хотя работает натужно, на «последнем дыхании». Но с каждым оборотом винта я нее ближе к линии фронта. Затеплилась надежда: может, дотяну до своих? Высота уже два-три метра, скорость критическая, самолет плохо слушается рулей. Заглох двигатель. «На фюзеляж или на колеса садиться?», а рука уже рванулась к рычагу выпуска шасси. Два характерных толчка — вышли колеса, и штурмовик со скоростью более ста километров в час покатился под уклон по каменистому грунту. И вдруг — треск: самолет рухнул на фюзеляж и со скрежетом пополз...

Тишина. Поднятая пыль на время скрыла высокое солнце. Я сдвинул назад фонарь кабины. Легкий ветер медленно относил пыль в сторону. «Где же приземлился? У своих или у немцев?» Впереди, метрах в двухстах, стоит сильно накренившаяся металлическая опора высоковольтной линии с повисшими обрывками проводов. Около самолета голое место, лишь впереди, недалеко, островок высокой травы с метелками желтых цветов. «Что же предпринимать дальше?» И тут длинная пулеметная очередь вспорола тишину. Пули зацокали за спиной по бронеплите, а я пригнул голову к коленям. После короткой паузы очередь снова резанула по дюралевой обшивке крыла рядом с кабиной. Пулемет бил откуда-то сзади, с близкого расстояния. Методически через равные промежутки он посылал одну очередь за другой. Оставаться в кабине было опасно — добьют. Лучше уж лежать на земле, за мотором.

Не поднимая головы, приготовился к прыжку. Жду следующей очереди. Опять полоснуло. В одно мгновение я выскочил из кабины и распластался на земле. Теперь затрещали и автоматы. Значит, меня заметили...

Прижался к горячей броне мотора у покореженной лопасти винта. Стреляли только сзади. Надо ползти вперед, чтобы скрыться в траве с желтыми цветами-метелками. Но свист пуль словно приковал к земле, и я не мог себя заставить пошевелить рукой. В ушах почему-то навязчиво звучало: «Сатана там пр-р-равит бал, там пра-авит бал...»

Чувство обреченности овладело мною. Положил подбородок на сложенные перед лицом ладони, бездумно уставился в одну точку. А все вокруг было освещено солнцем, цвела степь. Перед глазами покачивалась былинка, и по ней как ни в чем не бывало неуклюже ползла божья коровка. Добравшись до самого верха, она расправила крылышки и поднялась в воздух. Я повернул голову вслед за ней — в поле зрения что-то блеснуло — я вздрогнул. Нет, это не вспышка выстрела, а какой-то мягкий блеск. Что бы это? Снова медленно повел головой в ту сторону — опять блеснуло. Наконец я увидел совсем близко — рукой дотянуться — небольшой светло-коричневый камень с шершавой поверхностью и почти зеркальной гранью на сколотом ребре. Такие кремни мы собирали в детстве, чтобы куском напильника высекать огонь. Сколотая пулей или осколком грань кремня блестела на солнце. Я взял камень, ощущая ладонью его тепло, сунул его в карман. Подумал: «Кончится война, он будет лежать у меня на видном месте. Дам его граверу, чтобы на сверкающей грани сделал надпись: «21 июня 1942 года». Это будет дата моего второго рождения. Я расскажу историю об этом камне моим детям, которых у меня еще нет, но которые, конечно, будут...»

Эти мысли вывели меня из оцепенения. Пулемет продолжал строчить, и я взвел пистолет. В это время вверху что-то странно зашелестело... Я припал лицом к земле, закрыл глаза — жахнуло где-то позади штурмовика. Пулемет умолк. Я догадался, что это бьет наш миномет, бьет оттуда, где стоит покосившаяся опора высоковольтки. Надо ползти в ту сторону, и скорее, пока пулемет молчит...

Выглянул из-за мотора. Конечно же, пулемет строчил с холма, с «господствующей высоты». Пополз по-пластунски, прильнув всем телом к земле, работая локтями, коленями, носками сапог.

Наконец-то добрался до того островка травы, который заметил еще из кабины. Но за травой не видно, что делается вокруг. А если фрицы где-то близко и тоже вот так хитроумно ползут, чтобы сцапать меня? Поднял голову из травы — щелчок по голове, что-то звякнуло. Припал к земле, провел рукой по шлему — в палец впился осколок стекла. Сдернул шлем с головы — стекла очков выбиты начисто. Шальная пуля? А может быть, и снайпер засек по блеску очков? Швырнул шлем в сторону.

Долго еще я полз от одного островка травы к другому, пока не оказался у опоры высоковольтки. Теперь путь преградила спираль Бруно — огромный моток колючей проволоки. Ее не перепрыгнуть даже с разбегу, а мне нельзя и головы поднять... Полз вдоль спирали, там отыскалась большая дыра, пробитая снарядом. Пролез через нее и тут окончательно выбился из сил.

Взглянул на часы и изумился: над целью были в одиннадцать, теперь тринадцать. Неужели же эту полосу — от самолета до опоры, каких-нибудь две сотни метров, я одолевал два часа? И тут же кольнула тревожная мысль: полз к своим, а куда попал? Ведь траншеи на переднем крае извилисты, нет ли в этом месте коварного «мешка»?

Лежал долго, пристально всматривался в каждый бугорок, в каждый куст травы, чутко прислушивался к редкой перестрелке. Миномет уже давно не бил, лишь изредка хлопнет одиночный выстрел, свистнет пуля. Иногда чиркнет о бугорок и рикошетом отскочит вверх маленькой светящейся точечкой... А потом я сделал открытие. Присмотрелся хорошенько, и оказалось, что тот самый продолговатый бугор, о который задевали пули, — замаскированный бруствер окопа. Из-за этого бруствера изредка показывается верх каски, и тогда-то раздавался выстрел «Кто же в окопе — наши или фрицы?» — гадал я.

Размышления эти были прерваны шорохом. Впереди заколебалась трава, потом из нее показалась вылинявшая пилотка. Звездочки на пилотке не видно. Направил туда взведенный пистолет. Мелькнуло продолговатое темное лицо. Человек полз осторожно, озираясь по сторонам. За ним на ремне волочился автомат. Я прицелило; ему в голову, и тут взгляды наши встретились. Человек окаменел. Мне оставалось только нажать на спусковой крючок, а у него автомат сбоку...

Мы молчали, не сводя друг с друга глаз. Потом на лице смуглого человека появилась гримаса, отдаленно напоминавшая улыбку. Сверкнув золотым зубом, он тихо спросил с каким-то странным акцентом:

— Ты из наших? — и, не дождавшись ответа, добавил: — Давай, — поманил рукой. «Фриц!» — решил я.

— Не шевелись... — зашипел я и добавил какое-то многоэтажное ругательство.

Это возымело действие, противник затараторил:

— Зачем таки стрелять?! Я свой, свой!

— Врешь! А где звезда?

— Что ты говоришь за звезду? — сам задает мне странный вопрос, будто умышленно тянет время.

— На пилотке.

Человек схватился за пилотку, проворно ощупал ее и перевернул. Теперь я увидел на ней фронтовую звездочку защитного цвета. На душе отлегло, но подозрения полностью не рассеялись. Удерживая звездочку на мушке, я начал допроса

— Фамилия?

— Ты хочешь мою фамилию?

— Твою, твою...

— Тогда Бирбайер... — И фамилия похожа на немецкую.

— Откуда родом?

— С Одессы...

Такой ответ меня не обрадовал. Одесса давно оккупирована румынами. Еще спросил:

— Где там жил?

— Так на Бэбэля, тридцать сэмь... — отвечает Бирбайер уверенно и, осмелев, предлагает мне ползти впереди него в направлении к брустверу.

— Нет, — говорю ему грубо, — ползи сам вперед, а я тебя буду держать на мушке... В случае чего — разряжу!

Солдат ползет, часто оборачивается, я за ним, будто конвоир. Мы подползаем к брустверу траншеи сбоку, уже видны солдаты в касках. Ближний к нам — с большим круглым лицом, курносый — ухмыляется, рот до ушей. Он манит меня рукой и тихо подбадривает:

— Давай, давай, летчик, только головы не поднимай да зад пониже!

Я нырнул в траншею, как морж в полынью, и первым делом из протянутой кем-то фляги глотнул теплой воды. Потом закурил махорки.

В откопанной под бруствером нише сидел на корточках белобрысый солдатик в сапогах с широченными голенищами, с привязанной к голове телефонной трубкой. Косясь на меня, он усердно крутил ручку полевого телефона, тихо вызывал какую-то «Акулу». Меня одолевал расспросами круглолицый:

— А как страшнее летать, товарищ лейтенант, когда выше али ниже?

— Ниже безопаснее, — отвечаю ему с точки зрения нашей тактики, но от темы о страхе уклонился. Ползая по земле-матушке, я этого страха натерпелся.

— А што ж вы, товарищ лейтенант, так низко летели, что даже в немецкую траншею угодили?

— А разве там траншея?

— Первая...

Теперь до меня дошло, что приземлился я у противника, а колеса снес о первую немецкую траншею.

— Что ж это вы головы высовываете из траншеи под немецкие пули? Разве не страшно? — спросил я.

— Это мы на палке приманку показываем, — кивнул Иван на валявшуюся и продырявленную во многих местах каску. — Снайпера ихнего дразнили, чтоб наш его с другой позиции усек...

Белобрысый солдатик торопливо сдернул с головы телефонную трубку и, протягивая ее мне, сказал: «Комбат!» В окопе все мигом стихли, словно телефонист добился связи с самим командующим фронтом, а то хватай и выше. Низкий голос загудел в трубке:

— Здравствуй, сталинский сокол! Как самочувствие?

— Самочувствие в норме! — ответил я по возможности бодро.

— Ну, ждем тебя...

И тут только я подумал: «Хорош же «сокол» предстанет перед комбатом: одежда изодрана в клочья, локти и колени кровоточат...»

Согнувшись, двинулись с сопровождающим по ходу сообщения, спускавшемуся в овраг.

...В глубокой балке настоящее пещерное поселение. В круче отрыты землянки, входы завешены плащ-палатками. Солдаты снимают с сучьев засохшего дерева котелки, спешат к дымящейся полевой кухне — котлу на колесах с высокой трубой — как первый паровоз Стефенсона.

У входа в блиндаж, куда меня привел сопровождающий, стояли двое и еще издали улыбались, как давнему знакомому. Тот, что повыше ростом, с сильно скошенными огромными плечами, с тремя квадратами в петлицах, пробасил: «Комбат Мисаров». Другой, что дольше тряс мне руку, назвался старшим политруком Мураховским. Пригласили в блиндаж.

Два топчана, из неотесанных досок столик. На стене портрет вождя в кителе военного образца и лозунг: «Наше дело правое, враг будет разбит».

«Прочно обжились тут наши пехотинцы», — подумал я.

Комбат позвонил: «Люду ко мне!»

Вскоре появилась блондинка с детским лицом и пухлыми губами. В руках санитарная сумка, пилотка лихо сдвинута набекрень, ладно сидят на стройных ножках сапоги, широким ремнем перетянута муравьиная талия. Над левым карманом гимнастерки не висела, а покоилась почти в горизонтальном положении медаль «За отвагу». Повела голубыми глазищами, неумело козырнув вывернутой вперед ладонью, доложила о прибытии. «И на переднем крае, оказывается, красавицы водятся, да еще какие!» — подумал я.

— Ну-ка обработай быстренько летчика, — сказал ей с улыбкой Мисаров.

Сестричка проворно управилась с моими коленями и локтями и удалилась. Шустрый Мураховский извлек флягу, обшитую шинельным сукном, вскрыл финкой банку тушенки, которую повсеместно называли не иначе как «второй фронт», хотя его все еще не было. Поставил на стол кружку, котелок с водой.

— Зарядись, летчик, с дальней дорожки. Разбавляй по вкусу сам. Спирт медицинский, для гостей держим, — не без гордости сказал он.

— Я потом запью, — сказал я, храбрясь.

Выпил обжигающую жидкость и на выдохе выпалил свое звание и фамилию, а потом уже приложился к котелку с водой. Этот «номер» произвел надлежащее впечатление.

— Оказывается, летчики умеют! — подмигнул Мураховский своему невозмутимому комбату. Тот согласно кивнул, пробасив:

— Малость умеют...

От комбата и комиссара я узнал подробности моей посадки. Наблюдатели на передовой заметили мой штурмовик, летевший у самой земли. Видели и посадку. Шасси я действительно оставил в первой траншее немцев. Самолет после этого прополз на фюзеляже каких-нибудь метров пятьдесят. Если бы перед приземлением я шасси не выпустил, то остался бы по ту сторону линии фронта... От немецкой первой траншеи до нашей — около двухсот метров. Позади распластавшегося штурмовика — населенный пункт Нырково, и совсем близко от места посадки высота 210,8. Та самая, с которой по мне бил крупнокалиберный пулемет.

Когда наблюдатели доложили комбату, что летчик выпрыгнул из кабины, тот приказал минометной батарее подавить начавший бить по мне крупнокалиберный пулемет. А потом вызвал разведчиков и поставил задачу:

— Найти летчика, а то подорвется на минных полях! Вызвалось пять добровольцев. Долго ползали они по нейтральной, но меня не нашли. Лишь солдат Бирбайер, находившийся в боевом охранении, столкнулся со мной.

— Придется Бирбайера к ордену представить, — сказал комбат комиссару. — Ведь обещали представить к награде того, кто найдет летчика.

— Так он же сам вроде бы в плен попал, — засмеялся Мураховский, по всему видно, большой шутник...

— В общем, сегодня пиши... — пробасил комбат Мисаров, тыча финкой в консервную банку с тушенкой.

— А не пролетали ли здесь штурмовики перед моей посадкой? — задал я давно приготовленный вопрос.

— Пролетали, — ответил комбат. — С шумом-треском. Даже зацепили первую роту малость.

Догадываюсь: если «с шумом-треском» да «зацепили» — значит, стреляли по своим. Но в это даже верить не хотелось.

— Разве они стреляли? — спросил я комбата.

— Да так, самую малость...

Я уже заметил, что слово «малость» было у комбата ходовым и оно у него имело несколько значений.

— А ничего они тут не натворили?

— Ерунда... Лошадь-водовозку уложили, да двух ротозеев царапнуло осколками малость. Люда их обработала, в строю остались.

У меня не укладывалось в голове, как это мои ведомые смогли допустить такую оплошность? Решил оправдать своих ребят:

— Неопытные еще, по званию всего лишь сержанты, полетели кто по первому, кто по третьему разу. Зато аэродром они отменно разделали!

— Да ерунда все это, летчик, — махнул рукой комбат. — У нас полковая артиллерия и та ошибается. Нет-нет, да накроет малость. А с самолета сам бог велел. На такой скорости разберись, какая там траншея наша, а какая немецкая... А конягу тем более не распознать — чья она, формы ведь не носит. Молодцы, молодцы летчики, — хвалил нас комбат без меры, посылая с конца финки в рот очередную порцию «второго фронта». — Почаще бы вы только их утюжили. Редко появляетесь...

— Кушай, кушай, летчик, — потчевал Мураховский. — Видно, ты в рубашке родился. На что вон разведчики: каждый кустик и бугорок знают на нейтральной, а тоже иногда на минах подрываются...

— Я-то в рубашке, а вот штурмовика нет. Явлюсь теперь я в полк на своих двоих... Жалко самолет.

— А дорогая эта штука? — спросил комбат о самолете.

— Полмиллиона, не меньше, стоит. — Об этой астрономической сумме я узнал от военпреда на авиационном заводе и сам тогда поразился. С тех пор не покидала меня мысль, как дорого стоит самолет, и в тылу, где живется несладко, люди вносят личные сбережения на их постройку, чтобы скорее победить. На фронте часто случается так: полетел в первый раз — и сбили. Вот и мой штурмовик, еще и не сильно изношенный, лежит теперь на нейтральной полосе. Если бы его оттуда вытащить. Заменят мотор, подлатают, и будет еще летать... Я высказал эту мысль.

— А сколько он весит? — живо поинтересовались мои собеседники.

— Чуть больше пяти тонн...

— Если попробовать танком, то, пожалуй, на буксире можно вытащить...

И вот решили этой ночью провести операцию по спасению самолета. Комбат куда-то позвонил, просил прислать «коробочку». Обещали. Нашелся и буксирный трос нужной длины — толстый провод от высоковольтной линии. Вызвались разведчики-добровольцы ползти с этим проводом к самолету, чтобы один конец закрепить.

— А за что его там привязывать? — спрашивают меня.

Объясняю, что можно намотать на винт. Лопасти сейчас изогнуты, не сорвется.

Танк прибыл поздно ночью. «Блуданул малость», — сказал комбат.

Танк осторожно подполз к самому краю оврага, заглушил двигатель. Скрылись в темноте разведчики. Мы с комбатом пришли в первую траншею.

Была теплая звездная ночь, сильно пахло чабрецом, стрекотали цикады. Со стороны Нырково, где сидел противник, доносились звуки губной гармошки. Какой-то немец наигрывал нашу «Катюшу»...

— Это в Ныркове веселятся, — пояснил комбат. Оказывается, не только для птиц и ветра, но и для песни не существует линии фронта. И если бы не редкая автоматная стрельба, то трудно было бы поверить, что здесь идет самая настоящая война.

С той, с немецкой, стороны послышался голос:

— Рус Иван, сдавайся!

— А... не хочешь, вшивый фриц? — послышался ответ с нашей стороны.

Тут же одна за другой рванули две очереди, и навстречу друг другу стремительно пронеслись две трассы: красная и зеленая. Я присел. Комбат пояснил:

— Это от разведчиков отвлекают. Может, у них сейчас тоже ползают...

«Вот, оказывается, какая она, война на переднем крае», — изумился я, стоя с комбатом в первой траншее.

...Разведчики вернулись к часу ночи, недовольные. Трос привязать не удалось. У штурмовика уже раньше поорудовали немцы. Пошарили в кабине, а потом уползли восвояси. Тут же засветили немецкие ракеты, и по самолету прямой наводкой начало бить орудие. Разведчики едва унесли ноги.

Долго и методически била пушка. Потом в темноте вспыхнуло. Отблески пламени осветили распластанные на земле крылья. Через какое-то время раздался треск охваченных огнем пулеметных патронов. А когда высокое пламя начало лизать кабину, в черное небо взвилась красная сигнальная ракета — одна из тех, что была в кармашке у левого борта, рядом с ракетницей.

Сжимая в руке осколок кремня, я смотрел, как догорал мой самолет...

...Через двое суток я, обшарпанный и усталый, сошел с попутного грузовика. Побрел напрямик по бурьянам к своему аэродрому. Издалека видел капониры и стоящие под маскировочными сетями штурмовики. В стороне, возле холма, — люди. Это летчики, ожидающие получения задачи. А холм — насыпь над землянкой, КП нашего полка.

Летчики смотрят в мою сторону. Узнаю Колю Дорогавцева, Женю Ежова, Федю Артемова, Ваню Бойко. Улыбаюсь им, а они смотрят так, будто я им чужой. Никто даже навстречу не идет. И только тогда, когда до них оставалось несколько шагов, сорвался с места Холобаев, подбежал, встряхнул за плечи, пристально посмотрел в глаза, крепко обнял. У меня навернулись непрошеные слезы.

И узнал я новость: никто из моих ведомых с боевого задания не вернулся. Я рассказал, что они перелетели через линию фронта.

Тогда послали запросы во все концы. Нашлись: кто в Сватове, кто в Старобельске, кто в Половинкине... Расселись поодиночке. Приехали они в полк на попутных машинах, а самолеты их перегнали более опытные летчики.

Один из моих ведомых, веснушчатый Лебедев, поведал мне:

«Вас сбили, а мы полетели дальше. Передатчика ни у кого нет, летим молча. Выйти вперед на место ведущего никто не решился. Потом начали расползаться: кто отвернул вправо, кто влево, кто продолжал лететь прежним курсом. Я долго летел один. Увидел аэродром — обрадовался, пошел на посадку. Выпустил шасси, закрылки. Смотрю — стоит самолет, на крыльях кресты! Сунул форсаж, мотор чихнул, чуть не заглох, но все-таки забрал. Несколько залпов зенитки вдогонку дали. Решил лететь строго на восток: поставил компас на заветную букву «Е». Буду, думаю, лететь с таким курсом, пока горючка есть. Вижу — опять аэродром. Посмотрел внимательно — стоят самолеты с красными звездами. Значит, наш! Когда уже сел, узнал, что это Сватово».

Асфальтированное шоссе у Артемовска спускается в глубокий овраг, а потом круто извивается вверх.

Преодолев подъем, я съехал на обочину. Хоть прошло с тех пор почти тридцать лет, мне все же показалось, что позади остался знакомый овраг, а справа от дороги тот самый холм, к которому мы подлетали бреющим, чтобы внезапно выскочить на вражеский аэродром. Я вышел из машины, вынул карту, компас: то самое место, где я начал делать «горку» перед атакой...

— Ну, поехали дальше! — звали меня из машины.

А я все никак не мог уйти.

Стоял вспоминал...

Этот полет приходит на память каждый раз, когда я смотрю на камень, лежащий у меня перед глазами. Надписи на его сколотом ребре нет: у граверов не оказалось таких резцов, которые смогли бы одолеть твердость кремня.

Иногда, после очередной генеральной уборки, когда вытирают пыль, этот камень исчезает. Я начинаю его искать. Дочка как-то по неведению вынесла его на улицу для какой-то игры... А сын-старшеклассник знает эту историю с камнем во всех подробностях, но она давно уже перестала его интересовать.

— Все так и должно быть на войне, — говорит он. — У Ремарка про войну крепче написано...

«Ни шагу назад!»

Весной и летом сорок второго года наши войска, действовавшие на юге, вновь подверглись суровым испытаниям.

В начале мая потерпел крупное поражение Крымский фронт. Оказавшийся неподготовленным к отражению наступления противника, он потерял 176 тысяч человек, почти всю боевую технику и оставил Керченский полуостров. Фашисты все силы бросили на штурм Севастополя. В это же время наши войска перешли в наступление южнее Харькова с барвенковского выступа. За трое суток они продвинулись на запад до 50 километров. Но немецко-фашистские войска тоже неожиданно нанесли с севера и юга два сходящихся контрудара. Наши 6-я, 57-я армии, группа генерала Л. В. Бобкина и часть сил 9-й армии были полностью окружены.

Вслед за этим гитлеровцы прорвали нашу оборону. Нависла угроза окружения войск Южного фронта, оборонявшихся в Донбассе. Соединения фронта начали отход, а 24 июля, оставив Ростов, пытались закрепиться на левом берегу Дона.

Противник рвался на Кавказ...

Сильно ослабленные войска 18-й, 12-й, 37-й и 51-й армий Южного фронта спешно окапывались на южном берегу Дона. Оборонительных сооружений на этом рубеже подготовлено было очень мало, да и те во время бурного весеннего паводка были смыты. Мостов для переправы войск на южный берег Дона не хватало. Из-за непрерывных бомбежек вражеской авиации очень много артиллерии, машин, другой техники и боеприпасов осталось на том берегу. Южный фронт, оборонявший полосу шириной свыше 300 километров, располагал лишь 17 танками. В 4-й воздушной армии, входившей в состав Южного фронта, насчитывалось 130 самолетов разных систем.

В группе армий «А» генерал-фельдмаршала Листа, теснившей малочисленные войска Южного фронта, насчитывалось 25 дивизий, из которых почти половина была танковых и моторизованных. Более 160 тысяч фашистских солдат при поддержке 1 130 танков, 4500 орудий и 1000 самолетов пытались с ходу форсировать Дон.

...Наш полк оказался за Доном около станицы Кагальницкой. Летали бить переправы, которые противник наводил у станиц Николаевской и Константиновской.

Обстановка напоминала июнь сорок первого года, когда полк штурмовал переправы на Березине. И наши потери были не меньше, чем тогда.

Кожуховский читал нам приказ народного комиссара обороны № 227 от 28 июля. Слова, как камни, падали на сердце:

«...Враг бросает на фронт все новые и новые силы... Немецкие оккупанты рвутся к Сталинграду, к Волге и хотят любой ценой захватить Кубань, Северный Кавказ... Часть войск Южного фронта, идя за паникерами, оставила Ростов и Новочеркасск... покрыв свои знамена позором... Население нашей страны теряет веру в Красную Армию... Пора кончать отступление... До последней капли крови защищать каждый метр советской территории... Паникеры и трусы должны истребляться на месте... Ни шагу назад!»

Мы — тоже частичка войск Южного фронта.

Летали бить переправы на Дону. Летали малыми группами, на бреющем, без прикрытия истребителей. Били переправы, но видели большие колонны противника уже на южном берегу.

Майор Холобаев внушал молодым летчикам:

— На Березине не такое было... Мы на фронте стрелять и бомбить учились, а вы летали на полигон, стреляли по мишеням, знаете, как целиться... У вас приличный налет на ИЛах. К тому же вы теперь гвардейцы — вам и задачи гвардейские. Эту переправу вы должны разбить! Покруче пикируйте, с меньшей высоты бросайте бомбы — лягут там, где нужно.

Только что пришедшая в часть молодежь не сводила глаз с человека, который был для них живой историей полка. У Холобаева теперь уже не белая прядь волос над правой бровью, как год назад, в Старом Быхове, а поседевшая грива. Он то и дело откидывает ее со лба пятерней. Одну руку он держит на грелке, спрятанной под гимнастеркой, — беспокоит больной желудок.

Сидит Константин Николаевич в окружении молодых летчиков и темпераментно напутствует:

— Никогда не показывай противнику, что летит молодой сержант. Фриц знаков различия не видит, удостоверение личности не просит. Атакуй его нахально, дерзко... Тогда он подумает о тебе: «Это летит ста-а-арый волк!» — и Холобаев сам становился похожим на матерого.

Да, из тех, кто начинал войну в Старом Быхове, уже почти никого не осталось. Подполковник Гетьман командует дивизией, майор Холобаев назначен на должность командира полка. В госпитале все еще залечивают тяжелые раны Николай Смурыгов и Виктор Шахов, лишившийся обеих ног. Теперь трудную эстафету от ветеранов приняли уже успевшие повоевать Петр Руденко, Евгений Ежов, Федор Артемов, Иван Бойко, Михаил Ворожбиев, Владимир Зангиев. Выдвинулись в ведущие Михаил Талыков и Леонид Букреев. Это ему, действовавшему по «рецепту» Холобаева — покруче пикировать да с меньшей высоты бросать, — удалось в первом же боевом полете влепить бомбой прямо в мост.

В те тяжкие на Южном фронте дни были приняты меры по усилению политической пропаганды в Красной Армии, оживилась работа фронтовой и армейской печати. У нас часто стали появляться военные корреспонденты армейской газеты «Крылья Советов» — наши большие друзья Василий Поляков, Иосиф Местер, Иван Цветков, Сергей Мунтян... Сколько хорошего и поучительного они напечатали о летчиках и техниках в рубрике «Трибуна боевого опыта», как умело, нужным словом укрепляли веру в победу!

В газете появилась статья, в которой Букреева называли «мастером бомбежки переправ». Леня после этого уверовал в то, что любая боевая задача ему по плечу.

Под Ростовом майор Холобаев ставил мне и двум моим ведомым — сержантам Николаеву и Кладько — боевую задачу: разбить понтонный мост на Дону у станицы Николаевской.

Задача ясна, но как ее выполнить? Сержанты полетят впервые, трех самолетов для этого мало, истребителей для прикрытия не будет... А ведь известно, что над Николаевской с утра до вечера патрулируют «мессеры» и зениток там полно...

Слушая Холобаева, я считал нас обреченными, и от этого под ложечкой гулял холодок. Пытался чем-нибудь отвлечься. Даже такая несуразная пришла мысль: «Николаевскую переправу будет бомбить сержант Николаев. А вдруг такое совпадение ознаменует удачу и Николаев в первом же боевом вылете зарекомендует себя мастером, как и Леонид Букреев?» Размышлял в таком духе, чтобы отвлечься от грустных мыслей. Я не верил в разные предзнаменования и приметы. Поэтому на фронте бороды не отпускал, брился ежедневно, не признавал ни понедельников (тяжелый день!), ни тринадцатых чисел. Больше того, по тринадцатым числам мне частенько даже везло в боевых делах, и это немало удивляло некоторых летчиков. А после того как мне было присвоено звание Героя Советского Союза Указом от 13 апреля 1944 года и в списке моя фамилия значилась под порядковым номером 13, у многих исчезло недоверие к этому «роковому» числу. Но с Указом я слишком забежал вперед...

Мы трое стояли перед командиром полка, и я думал: «Неужели он сам уверен в успехе? Едва ли... Он получил приказ из дивизии — немедленно поднять в воздух те силы, которыми полк сейчас располагал. Наверняка и возражал, я уверен, что даже ругался в телефонную трубку, но ему строго приказали: «Выполнять! Ни шагу назад!»

Вот поэтому и стоит перед нами Холобаев такой сердитый, распаленный. Левой рукой придерживает грелку на животе, а правой сечет воздух перед нашими носами в ритм словам. Я улыбнулся. Холобаев, заметив, зло зыркнул в мою сторону:

— Емельян! Что это значит?

Холобаев частенько сокращал мою фамилию, когда бывал в хорошем расположении духа, а тут разгневан — и вдруг «Емельян».

Я промолчал. Он, наверное, понял, что я угадываю его настоящие мысли. Он сам мало верит в то, что мы вернемся, но вынужден быть строгим, чтобы у нас не оставалось сомнений, парализующих волю. Поэтому так и рубит.

— Удар нанесете с этого направления, а возвратитесь домой вот так! — царапнул ногтем по целлулоиду на планшете. Слово «возвратитесь» произнес с непререкаемой убежденностью. Словно в иной исход полета и поверить трудно.

Сержанты удивленно таращили глаза на командира полка. Еще вчера вечером он терпеливо учил, как важно скрыть от противника свое невысокое воинское звание. Почему же сейчас такой свирепый? И мне стало жаль Константина Николаевича, а не себя. Это хорошо. Когда жалко самого себя, легко поддаться чувству обреченности. Накачка командира помогла мобилизоваться.

— По самолетам!

Летим бреющим с курсом на Николаевскую. Ведомые в строю держатся хорошо. «Молодцы ребята!» Под нами притихшая степь. Изредка попадаются маленькие селения в одну улочку.

Пересекли уже широкие заводи Манычского канала, как раз в том месте, где он разорван перешейком. Справа плотина, слева хутор Соленый. Идем правильно. Потом под нами мелькнула извилистая, почти пересохшая речушка Сал. До цели осталась треть пути. Снова проносится под нами голая степь.

Будем выходить на Дон правее переправы, за рекой развернемся на 180 градусов, а удар нанесем с противоположного берега со стороны Николаевской. Так советовал Холобаев.

Все чаще всматриваюсь: нет ли истребителей? В воздухе чисто. Может быть, все же удастся выскочить на переправу незамеченными? Лишь бы до цели не перехватили...

Впереди зазеленело — это придонские плавни. Видна колонна противника, переправившаяся на южный берег! Мы должны пересечь ее. Ведомые на своих местах. Предупреждаю: «Противник!» Разгоняем скорость, проносимся над головами фашистов. Еще минута, и мы выскочим на Дон. Взглянул вверх — ходят три пары «мессеров». А нам пора набирать высоту. Успеть бы отбомбиться до того, как они нас атакуют...

Подобрал на себя ручку управления, положил самолет в левый крен. Земля будто проваливается. Вижу Дон, на противоположном берегу колокольня, улицы станицы запружены войсками. Перестроился ли вправо сержант Николаев? Оглянулся назад — вижу, штурмовик падает с круто опущенным носом, ударился о южный берег Дона, вспыхнул. Над клубом огня взмыли два «мессершмитта». Сержант Николаев взорвался на бомбах, которые он собирался сбросить на переправу.

Но где же она, переправа? Не вижу ее. На обоих берегах колонны противника, а ленты понтонов через реку нет. Скользнул еще раз взглядом по водной глади и на миг не поверил своим глазам: на середине реки по воде преспокойно двигаются два грузовика. Мост специально притоплен, чтобы скрыть его под водой! Придется целиться по машинам. Мой штурмовик с левым креном продолжает лезть вверх, внизу станица Николаевская. Еще чуть довернуть — и можно переводить в пикирование. Зенитки молчат — значит, им мешают свои истребители. А где Кладько? Бросил взгляд направо — моего ведомого уже взяли в клещи две пары истребителей, секут огнем, штурмовик дымит. Но Кладько продолжает лететь за мной... Пикирование. Целюсь по машине. Длинная очередь — рядом с машиной будто вскипела вода. Нажал на кнопку сброса бомб — ощутил под сиденьем четыре коротких толчка. Вывод из пике, снова взгляд назад: там огромный столб воды. Нет и Кладько...

У меня на хвосте сидят два «мессершмитта». Резкий маневр со скольжением на крыло — к земле...

Мой штурмовик буквально стелется над степью. Справа и чуть выше идет одна пара истребителей с белыми крестами на фюзеляжах и окрашенными в желтый цвет тупыми консолями крыльев. Слева — в таком же положении — другая пара. «Мессеры» так близко, что я хорошо различаю фашистских летчиков в шлемах и очках. Поглядывают в мою сторону. Никогда не приходилось видеть их так близко... Пара слева, пара справа — будто почетный эскорт. Эти сейчас не опасны. А где же третья пара? Через маленькое заднее окошечко, закрытое бронестеклом, вижу еще двух. Они уже на одной со мной высоте, передний водит капотом — прицеливается. Я резко сработал рулями. Дымные следы «эрликонов» прошли сбоку, разрывы засверкали на земле перед самолетом.

Атаковавшие «мессеры» пошли наверх, заняли место сбоку, а эскортировавшая пара начала отставать — перестраиваются для атаки с хвоста.

Мне опять удалось уклониться от очереди, и снова началась смена пар. Перестроения выполнялись немецкими летчиками быстро и четко. Они решили меня добить шутя, будто игру затеяли...

Однако я приспособился к этим маневрам: все внимание сосредоточил только на тех, которые заходили с хвоста. Каждый раз, когда они, прицеливаясь, начинали водить капотом, я бросал штурмовик попеременно то в правое, то в левое скольжение, выводя его из крена в считанных метрах от земли.

Время работало на меня. Истребителей удалось оттянуть на юг от Дона километров на тридцать. Самое страшное, что могло случиться, — упасть на территории, занятой врагом. Теперь хотя бы это мне не грозит.

Очередная атака. Штурмовик снова скользнул вниз с левым креном, на сей раз «эрликоны» дробно застучали по поднятому крылу. Попытался убрать крен — ручка управления не двигается: снарядами разворотило элерон и заклинило управление. По всем писаным законам техники пилотирования мой штурмовик должен сейчас встретить консолью левого опущенного крыла набегавшую сбоку землю — и я окажусь под обломками...

Инстинктивно двинул вперед до отказа педаль руля поворота — самолет резко вильнул, и опушенное крыло нехотя поднялось. Ни секунды не раздумывая, выпустил шасси, выключил двигатель, покатился по полю.

Еще на пробеге глянул вверх: четверка истребителей повернула к Дону, а атаковавшая меня пара пошла свечой вверх. Потом стала в вираж. Нет, оказывается, не просто в вираж — собираются пикировать на меня сбоку. Успел выскочить из кабины, ткнулся головой к колесу. Лежу на боку, спиной к истребителям. Грохнула очередь, следом вторая... Что-то потекло под мотором — не то вода, не то бензин бежит тонкой струёй. Истребители опять разворачиваются. «Добьют они меня здесь». И пока «мессершмитты» были ко мне хвостом, я сорвался с места и побежал к единственному кусту на поле, отбрасывавшему длинную тень.

Бежать неудобно: парашют бьет под коленки, ноги подкашиваются. Упал в тень, смотрю, как истребители снова пикируют.

Что это? Неужели успели заметить мою перебежку и целят не по штурмовику, а по мне? Ведущий «мессер» дал очередь, разрывы рванули недалеко от моих ног, вспахав грядку земли. Истребители опять просвистели над головой.

Последний раз «мессеры» спикировали без единого выстрела — израсходовали весь боекомплект. Поджечь штурмовик им так и не удалось.

Стоял мой искалеченный ИЛ и будто плакал. Струйка бензина текла из-под капота на сухую, горячую землю. Я освободился от парашюта. Глянул на ранец — он словно мышами изъеден, из многочисленных дыр лезет белый шелк: посекло осколками «эрликонов». Защитил меня парашют от ранений.

По обстановке вижу, что переправившиеся немцы скоро будут здесь. Снял самолетные часы. Дулом пистолета разбил приборы, выстрелил в нижний бензобак и зашагал на юг. Думал о Николаеве и Кладько и все вспоминал слова приказа: «Ни шагу назад!»

Впереди показался поселок. Два ряда домиков прижались к дороге с обеих сторон. Сориентировался но карте — должно быть, консовхоз № 36.

У крайней хаты колодезный журавль. Во рту пересохло. Но заходить в поселок сразу не рискнул. Ведь на Дону сплошного фронта нет, передовые части противника обходили островки нашей ослабленной обороны и оказывались у нас в тылу. Это я неоднократно наблюдал с воздуха.

На всякий случай снял гимнастерку, завернул в нее планшет, пилотку, ремень с кобурой. Пистолет сунул в карман, документы — за голенище сапог и зашагал по степи в оранжевой майке.

По дороге к совхозу показалась старушка с подростком. Заспешил им наперерез.

— Куда путь держите?

— А куда старые ноги унесут... — Поправила на голове сбившийся к затылку платок. Повернувшись к Дону, воздела к небу руки, сжала узловатые пальцы в кулаки и. потрясая ими, произнесла: — Нет креста на них, проклятых! Бомбы и на детей, и на старух у переправы в Цимлянской бросают, танками давят, из пулеметов бьют... Ироды! Ироды!

Потом ее руки бессильно повисли. Она взглянула на меня.

— Из военных?

— Да... — ответил я односложно. По брюкам и сапогам только, наверное, признала.

— А что ж так? — взглянула на мой сверток.

— Пробираться приходится. Идти далеко, а вот журавль колодезный увидел, решил попить, да заходить туда опасаюсь.

— Я Гришатку пришлю сказать. Недолго пришлось ждать.

— Немцев там нету! — сообщил прибежавший пацан.

Я надел гимнастерку, пилотку, подпоясался ремнем, заспешил к поселку. В овраге заметил двух солдат. Оба без сапог, без ремней и без пилоток. Оружия тоже не видно. Один солдатик маленький, белобрысый, почти мальчик, второй оброс густой щетиной. Белобрысый уставился не то испуганно, не то удивленно. Я подумал: «Не удержали на Дону позиции», — и спросил:

— Где ваша часть?

— Ищем, товарищ лейтенант... — отвечает небритый.

— А почему без оружия?

— Утопло, когда через Дон плыли... Сапоги и те пришлось бросить на том берегу. Река широкая...

Белобрысый солдатик не сводил с меня глаз, вдруг заговорил обрадованно:

— Товарищ лейтенант, а я вас знаю... Это же вы под Нырково в нашу траншею через нейтральную от немцев приползли?

Теперь уже я раскрыл рот от неожиданной встречи, узнав в солдатике того самого связиста, который вызывал в траншее «Акулу». Обрадовался ему как родному.

Оказалось, батальон Мисарова, долго державший оборону под Лисичанском, понес большие потери. Сам комбат погиб. Остатки батальона с политруком Мураховским прикрывали отход частей через Дон. Сами плыли последними под огнем противника: фашистские танки прорвались к переправе, смяв заслон.

Я думал о комбате Мисарове, политруке Мураховском, о солдате Бирбайере и, конечно, о голубоглазой медсестре Люде, которая тогда так ловко обработала мои сбитые в кровь колени и локти. Все это время я не переставал думать о ней, тайно мечтал когда-нибудь встретить ее...

Спросил у солдат:

— Медсестру Люду знаете?

— А как же не знать?..

— Жива, здорова?

— На Дону утопла...

— Как?!

— Побежала в воду — хромовых сапожек не сняла, да еще автомат у нее был на шее. Кричали ей: «Брось!» Не бросила. Может, он ее на дно и потянул, а может, и убило...

...У колодца мы жадно глотали из ведра студеную воду. Из крайнего дома вышла женщина. Сложив руки на груди, участливо посмотрела на нас. Потом подошла:

— Посидите на крылечке... Я сейчас коровку сдою, парного молочка попьете. Может, и мой где-то вот так...

— Спасибо, мамаша, — сказал я за всех. — Мы торопимся.

Солдаты, не евшие несколько суток, просили меня подождать.

Они ведь не знают, как выбраться к Манычскому каналу, а у меня карта...

Сидим во дворе на крылечке. Двора, собственно, нет — изгороди никакой. На отшибе от дома, прямо против колодца, стоит покосившийся, весь в щелях сарайчик, еще дальше, за ним, возвышается островерхая куча кизяков...

Я еще раз посмотрел на карту, уточняя маршрут. До Манычского канала по прямой километров тридцать, за короткую июльскую ночь туда не дойти.

С улицы прибежала девочка, испуганно затараторила:

— Дяденька, дяденька, а там едуть, едуть!..

Я бросился с крыльца, посмотрел за угол дома. В поселок въезжала колонна немецких машин. На переднем бронеавтомобиле поверх люка у пулемета восседал фриц.

Я назад. «Немцы!» — зло шикнул солдатам. Они метнулись за кучу кизяков и скрылись в лопухах, а я влетел в сарайчик. Меня ошеломило громкое кудахтанье всполошившихся кур. Я скорчился у двери и окаменел, прильнув глазами к щели. Какая глупость, что залез сюда, а не побежал с солдатами! Но менять укрытие было уже поздно: головная машина подъехала к колодцу, остановилась. Фрицы набирали в канистры воду, заправляли радиаторы, умывались. Один даже рубашку снял, другой ему поливал на спину. Несколько солдат, повернувшись к моему курятнику, бесцеремонно справляли нужду. «Неужели расположатся здесь на привал? — подумал я. — Что тогда? Первым делом займутся курятником. Куры попадут в лапшу, а я? Отступать некуда, разряжу обойму в упор по любителям курятины — вот и все...»

Решил переменить неудобную позу — ноги онемели, осторожно пошевелился — куры подняли гомон. Тогда злобным шепотом обратился к глупым птицам: «Курочки, тише, тише...» Мерзавец петух, склонив набок голову, косил на меня немигающим глазом и продолжал подавать предательские сигналы тревоги. Ох, с каким удовольствием я бы ему свернул шею!

Передовой отряд гитлеровцев после непродолжительной остановки двинулся дальше. Когда колонна скрылась за бугром, я выскочил из своего убежища. Появились, как из-под земли, и мои солдаты.

— Вот оно, молоко ваше... — сказал я им. — За мной!

Перебежали через дорогу и заторопились по степи на юг.

...Шли степью, без дороги. Выдерживать направление на юг мне помогала Полярная звезда. И вспомнил я тогда своего первого школьного учителя Сергея Григорьевича Черевиченко. Высокий, сутулый старик с желтыми прокуренными усами и седым ежиком на голове, всегда хмурый, расхаживал между рядами парт, время от времени отвешивая подзатыльники нерадивым. Больше всего доставалось Саньке Онищуку. «Осел! Пш-шел в угол!» — часто гремел учитель. Теперь, шагая по степи, я с благодарностью вспомнил Сергея Григорьевича, пожаловавшего как-то и мне подзатыльник за плохо выученный урок. Наверное, с тех пор я накрепко усвоил, как по ковшу Медведицы отыскивать путеводную звезду...

Брели долго. Солдаты просили сделать привал, но я торопил. Разреши им только прилечь — потом не поднимешь. Я — в сапогах, а солдаты шли по стерне босиком, сбивая ноги. Я сегодня обедал в Кагальницкой, а они уже несколько суток без пищи. Я отдыхал, а у них позади несколько бессонных ночей...

Говорю им:

— Отдых дам только на рассвете. Надо подальше от Клейста уйти.

Думал напугать, а они плетутся молча. Клейст для них— пустой звук, они дремлют на ходу, спотыкаются.

Потом я услышал скрип телег, фырканье лошадей, тихий говор. Присели в стороне от проселочной дороги, приглушались: речь русская, видны огоньки папирос. Решил выяснить, куда эти люди направляются. Ведь там уже противник. Вышел навстречу.

Телеги загружены чемоданами, десятка два штатских шли за ними и один военный. Отозвал военного в сторону:

— Что это за команда?

— Призывники.

— Откуда?

— Из Мечетинской.

— Куда направляетесь?

— В Константиновскую на сборный пункт.

Объяснил работнику военкомата, что Константиновская занята противником, через конесовхоз на Орловку прошел передовой отряд. Тот мне сразу не поверил. Ему тоже читали приказ, где слова: «Ни шагу назад!»

На рассвете мы набрели на скирду соломы. Солдаты мои свалились на привалок, и я понял, что теперь их не поднять даже силой оружия. Однако тормошу за плечи, объясняю:

— Видите тот населенный пункт?

— Видим... — сонно бормочут.

— Запомните, это хутор Калиновский. Немножко отдохнете и идите в том направлении. Потом переправитесь через Манычский канал...

Солдаты мгновенно уснули, не дослушав меня до конца. Иду один. Опять думаю о сержантах Николаеве и Кладько. Первый боевой вылет оказался для них и последним. Они летели со мной до самой цели, не отстав ни на метр. Николаев погиб у меня на глазах. Кладько под обстрелом истребителей не свернул с боевого курса, и если не бомбами, то, может быть, своим самолетом угодил в мост...

Остатки батальона Мисарова до последнего держались под Лисичанском, прикрывали переправу, а потом перебирались вплавь через Дон.

А эти два солдата, спящие под скирдой соломы... Проснутся, пристанут к какой-нибудь части и снова закопаются на новом оборонительном рубеже. Собраться бы только с силами...

Я шагал на юг, спешил добраться до Кагальницкой, в свой полк.

Далеко в стороне низко пролетело к Дону звено ИЛов. Может быть, ребята из нашего полка?

На пыльном проселке догнал подводу. В пустой телеге сидел сгорбившийся солдат. Кляча еле тащилась, но ездовой предложил:

— Садись, летчик, подвезу...

Я уже еле переставлял ноги. Подсел к солдату.

— Куда путь?

— За снарядами для батареи.

— А машин нет?

— На том берегу остались.

— Гнедая-то совсем оплошала.

— Фуража нет, трава выгорела, а сена не наклянчишься, — оправдывался солдат.

Мы проезжали мимо тока. Сказал солдату:

— Бери ведро, корм-то под боком лежит.

Пока он ходил, я отгонял назойливых мух, роившихся у сбитой хомутом и смазанной дегтем холки лошади. Кляча стояла понуро, нижняя губа отвисла. И вспомнил я нашего старого мерина белой масти, на котором мы с отцом когда-то возили на Камышинскую пристань арбузы. Мой папаня — большой выдумщик на всякие прозвища — назвал его именем царского генерала. Когда воз, бывало, застревал в песке, отец, теребя вожжи, причмокивал:

— Ну, Скобелев, трогай!

Мы налегали плечами на воз, и низенький мерин, несмотря на свои преклонные годы, рвал с места так, что гужи скрипели. А эта гнедая стоит, будто неживая, даже не отмахивается хвостом от мух... Сколько же рейсов без корма и отдыха сделала она на далекую батарею! Если нет пределов подвигу, то существует предел усталости. Гнедая рухнет в упряжке, хрястнут оглобли, и тогда уже ее не поднять, как и тех солдат, что спят сейчас под скирдой перед очередным боем.

Ездовой вернулся с пустым ведром.

— Не дает сторож зерна. Говорит, не дозволено колхозное добро разбазаривать. Берданкой грозился.

Я схватил ведро, сам побежал к току. Пришлось показать сторожу пистолет. Возвращаясь к подводе с зерном, я услышал сказанное мне вдогонку:

— Вот пальнуть бы солью — помнил бы одним местом. Дед, оказывается, тоже не собирался сдавать своих позиций на Дону.

...Я из последних сил бегу к окраине станицы, там кружил, а потом пошел на посадку самолет У-2. Я все же успел. Летчик уже собирался взлетать. Ему на Сальск. Доставил сюда запасные части для истребителя, который стоял под навесом сарая. Задняя кабина свободная, посадил меня.

— Поглядывай хорошенько назад, «мессера» нам житья не дают. Заметишь — стучи по плечу. Будем плюхаться и разбегаться в разные стороны. Понял?

— Понял...

В Кагальницкую я добрался лишь к вечеру второго дня. Со старта ко мне быстро шагал майор Холобаев. Хотел доложить ему о прибытии — не стал слушать. Обнял и, не отпуская, долго хлопал меня по спине. А потом сказал:

— Будешь командовать третьей эскадрильей...

— А что с Мосьпановым? — встревожился я. Он был моим командиром эскадрильи.

— Вчера похоронили... Над аэродромом его сбили «мессеры»...

...После ужина у копны душистого сена расположились летчики и техники. Я рассказывал о своих приключениях. На почтительном от меня удалении примостились незнакомые сержанты — это прибывшие только вчера из Уральска выпускники авиационного училища. Среди них были Иван Остапенко, Георгий Бондаренко, Виктор Корсунский, Василий Баженов, Иван Дудник. Григорий Снопко... Они тоже дружно смеялись со всеми, когда я рассказывал о своем пребывании в курятнике и уговаривал глупых птиц: «Курочки, тише, тише...»

Ближе всех ко мне лежал младший лейтенант Михаил Талыков. Он тоже не так давно прибыл в полк. Пришлось мне как-то его отчитывать за безрассудство и своеволие и полете. Тогда он был у меня ведомым, а теперь назначен моим заместителем.

Война быстро выдвигала людей, она же была к ним и беспощадна...

Я лежал на сене, откинувшись навзничь. С неба мне весело подмигивала Полярная звезда...

Завтра снова боевое задание.

«Ни шагу назад!»

Безрассудный ведомый

Ведущий на фронте ценится на вес золота. Он летит на головном самолете. Это самый опытный в группе летчик. Если в полку есть ведущие, то часть боеспособна. Ведущему можно было «нацеплять на хвост» сколько угодно молодых необстрелянных летчиков. А молодые были не только необстрелянные, но и недоученные, потому что выпускались по ускоренной программе военного времени.

Поначалу этих молодых приходилось откармливать после полуголодной тыловой нормы. Потом проверяли их технику пилотирования, давали тренировочные полеты. И только после этого пускали с ведущим для боевого крещения.

Ведущий — вожак в полете и лучший советчик молодому летчику на земле. Он может быстро собрать взлетевшие за ним самолеты; может провести группу по намеченному маршруту; может хитро обойти зенитные и истребительные заслоны противника; отыскать на переполосованной траншеями и искромсанной снарядами земле цель; тактически грамотно и, сообразуясь с обстановкой, выполнить атаку.

Но прежде чем постичь все эти военные премудрости, ведущему нужно было самому поболтаться у кого-то в хвосте и выжить. Сбит ведущий — и боевое задание может сорваться.

Ведомому тоже нелегко. Летит он, стараясь держаться в строю. А сосед почему-то все время дергается: то провалится, то «вспухнет» над строем. За ним нужно следить. Почти не остается времени, чтобы взглянуть на приборную доску, заметить разрывы зенитных снарядов или приближение «мессеров». Ведомый не успевает вести ориентировку и обычно не знает, где летит. Ну а если ведущего вдруг собьют, а ведомые его все неопытные летчики — что тогда?

Случалось и такое. Я уже рассказывал об этом.

Но и ведомый ведомому рознь.

В одном боевом вылете я очень разозлился на своего ведомого...

Мы шестеркой штурмовали противника в районе Лисичанска. Под нами — голая, порыжевшая от зноя, бугристая степь. По ней, развернувшись фронтом, по-черепашьи ползут немецкие танки. Танки ведут огонь. Один из них дымит, кружит на месте. Позади танков залегли редкие цепочки немецких солдат. Значит, наши с переднего края прижали их огнем. В самый раз подоспела наша шестерка.

Мы перестроились цепочкой и один за другим, с разворотом пошли вниз, открыв огонь. Заходили вдоль фронта немецких танков. У самой земли открыли выливные приборы. Под штурмовиками огненный дождь: горит фосфор. Все внизу скрылось за клубами белого дыма.

Снова набираем высоту. В бледном, словно слинявшем от жары, небе около наших самолетов непрерывно появляются и медленно тают дымные хлопья: бьют зенитки. Но нам сейчас не до них. Стали в круг — началась штурмовка. Одна атака, вторая...

Мы ходили в кругу, а в это же время невдалеке десятка полтора немецких «юнкерсов-87» — «лапотников» с торчащими из-под фюзеляжа колесами, тоже устроили карусель. Поблескивая на солнце стеклами фонарей, они поочередно сваливались на крыло и почти отвесно пикировали на железнодорожную станцию Яма, ныряя в черный дым. Над «юнкерсами» разгуливали парочки «мессеров» и сверху высматривали добычу. А добыча для них — наши штурмовики, прилетевшие без прикрытия.

После нескольких атак, когда боекомплекты к пушкам и пулеметам были уже на исходе, я заметил, как в нашу сторону направились четыре вражеских истребителя. Не иначе как по рации их наводили. Я подал команду уходить от цели.

Отвернул к линии фронта, вслед за мной потянулись ведомые. И вдруг один из них, к моему изумлению, отделился от нас и снова начал пикировать.

Какое безрассудство! Пришлось нам всем кружиться у линии фронта, на виду у немцев ждать отбившегося одиночку — верную жертву истребителей. К счастью, все обошлось: не замеченный истребителями штурмовик пристроился к нам, и мы взяли курс на аэродром.

После посадки я с глазу на глаз отчитывал за своеволие младшего лейтенанта Михаила Талыкова.

Он хоть и был кадровым (успел перед войной закончить авиационное училище), но до лета сорок второго года еще не воевал.

Передо мной стоял, насупившись, недовольно поджав губы. двадцатилетний паренек. Ниже среднего роста, скуластый, с крупным упрямым подбородком. Смотрел на носки своих хромовых сапог.

— Ты слышал мою команду уходить от цели? — спросил его строго и. конечно, приготовился выслушать всякие оправдания. А оправдания в подобных случаях такие: приемник, мол, оказался неточно настроенным на волну, а как все повернули от цели — вовремя не заметил. Но ответ Талыкова был настолько неожиданным, что я опешил.

— Слышал... — небрежно ответил он и коротко взглянул на меня исподлобья серыми глазами.

— А если слышал, так почему же сразу не пристроился?!

— Так ведь пушки и пулеметы у меня еще стреляли! — произнес он скороговоркой, убежденный в своей правоте. Из ответа выходило, что я был не прав, потому как преждевременно ушел от цели, не дав ему полностью расстрелять боекомплект. А то, что на случай воздушного боя с истребителями при возвращении с задания положено было оставлять часть патронов для пушек и пулеметов, — для него не закон!

Возбуждение после боевого вылета еще не улеглось. И тогда, еле сдерживаясь, я крикнул ему:

— Идите!

Он козырнул, круто повернулся, придерживая рукой планшет с картой, и пошел, твердо ступая с каблука.

Я долго смотрел ему вслед. Запомнились хромовые сапоги с собранными в гармошку голенищами. Он шел по жухлой траве, сбивая с нее пыль. Я смотрел вслед Талыкову и успокаивал себя: «Ничего. Остепенится парень, когда ему зенитки и «мессеры» перышки обобьют. Кто из нас на первых порах не хорохорился?»

И мне невольно пришел на память свой первый боевой вылет с ведущим младшим лейтенантом Иваном Бобровым. Я тогда тоже отчудил, да еще дважды в одном вылете.

Сразу после взлета, когда группа проходила над аэродромом, я пристроился к ведущему так близко, что, взглянув на меня, он, наверное, и дышать перестал. В таком плотном строю мне приходилось перед войной летать на спортивном самолете УТ-1 во время воздушного парада. На фронте я узнал, что такой сомкнутый строй — всего лишь красивость, он лишает маневра и для войны совершенно непригоден. И все же прижался к Боброву. А для чего? Чтобы оставшиеся на земле подумали: «А тот, что справа, не лыком шит!»

А потом во время штурмовки автоколонны я сделал лишнюю атаку, чтобы показать свою храбрость перед ведущим.

Мой разговор с Талыковым произошел в начале июня сорок второго года, за несколько дней до событий, которые были так неожиданны для всех нас.

Мы видели начало успешного наступления наших войск южнее Харькова. Потом эта группировка оказалась окруженной. Лавина фашистских танков и автомашин хлынула по Донбассу на восток.

Пришлось часто менять полевые аэродромы: Погорелое, Шахты, Кагальницкая... Через пять дней мы уже оказались за Доном, южнее Ростова.

Видеться с Талыковым в те дни почти не приходилось: он уже успел стать ведущим и со мной вместе не летал.

Как-то на аэродроме в Шахтах, за ужином, Талыков вошел в столовую вместе с несколькими летчиками-сержантами. В их числе были новички, только что прибывшие в полк: Григорий Княжев, Николай Письмиченко, Виктор Оленин. Кажется, в этот день Талыков водил их в первый бой, стал их «крестным отцом». Движения Талыкова, как всегда, были порывисты. Он сдернул с головы надвинутую на брови пилотку, с размаху опустился на скамью. Со стороны можно было подумать, что он на кого-то зол. Усталость тенями легла под его глазами. В тот день он трижды слетал на штурмовку войск, пытавшихся форсировать Северный Донец в районе Белой Калитвы.

Талыков ел молча и быстро. А когда водка ударила ему в голову всеми сорока градусами, он оживленно заговорил с соседями по столу. Ребром ладони бил но краю стола — доказывал что-то молодым ведомым...

И в общежитии после ужина шумел:

— Чем больше заходов на цель, тем больше у фрицев танков и машин убавляется! — убеждал он кого-то в бесспорной истине.

«Носится со своей «теорией», как в прошлый раз, когда оправдывался после полета к Лисичанску», — подумал я. И все же было отрадно видеть Талыкова таким ершистым и задиристым. Он успел за это время побывать в разных переделках, ему уже досталось и «по перышкам», но он не обмяк, не слинял, как говорили у нас, не потерял уверенности в своих силах и воевал очень зло. Он частенько прилетал с «сухими» снарядными ящиками, расстреливая боекомплект до единого патрона.

Темперамент бил из него ключом, но мне казалось, что горячность его погубит раньше, чем случай.

К Кагальницкой уже подходили передовые части противника. 29 июля 1942 года мы спешно перелетели на полевой аэродром в Сальских степях. Прямоугольник летного поля со всех сторон был окаймлен зеленым забором лесозащитных насаждений. Но тень не спасала от жары. С неба нещадно палило солнце, и горячий воздух был неподвижен. Легкие комбинезоны, надетые поверх трусов, липли к телу. Прохлада держалась лишь в единственной землянке, где разместилась оперативная группа штаба полка. Но там тоже невозможно высидеть: с потолка то в одном, то в другом месте струилась сухая земля и попадала за воротник. Это в перекрытии орудовали мыши. Полевых мышей повсюду несметная сила. Майор Гудименко часто переставлял свой складной столик с одного места на другое и зло дул на разложенную карту, куда с потолка с шуршанием стенал песок.

Техники раздобыли для нас железную бочку с рваными краями, наполнили ее водой. После возвращения с боевого задания летчики, сбросив комбинезоны, поочередно погружались в эту подогретую солнцем «купель», а потом, еще не обсохшие, спешили на доклад. Такой порядок установил командир полка Холобаев.

Когда кончилась питьевая вода, мы утоляли жажду теплыми полосатыми арбузами, которые научились разбивать ребром ладони. Техники натаскали их с заброшенных бахчей.

С этого аэродрома мы летали не на запад, а на север — за Манычский канал — бить колонны противника. Их мы уже видели восточнее нашего аэродрома, и куда нам дальше перебазироваться — неизвестно. Связи со штабом 4-й воздушной армии не было.

...Получили боевую задачу: штурмовать колонну войск противника, которая движется по дороге от Орловки на Несмеяновку,— это между Доном и Манычским каналом. В полку осталось всего шесть штурмовиков. Прикрывать нас от «мессеров» будут два истребителя из полка Ибрагима Дзаусова. У него ребята — настоящие орлы, в числе их и Александр Покрышкин.

Взлетели. Я впереди со своим ведомым — Кудиновым, справа — пара Михаила Талыкова с ведомым, слева — пара Василия Шамшурина. Сразу же набираем высоту — так легче будет издали обнаружить колонну.

За Манычским каналом заметили похожую на дымовую завесу полосу пыли. Вдоль речушки Сал проходила дорога из Семикаракорской на Несмеяновку. Я хорошо запомнил эти места: не в первый раз приходилось туда летать: пять дней назад я был именно там сбит истребителями и потом пробирался с солдатами из батальона Мисарова...

Подлетаем ближе к дороге и с высоты 600 метров уже хорошо различаем танки, автомашины, бронетранспортеры. Головные машины останавливаются, из них начинают выскакивать в придорожные канавы солдаты. А по нас уже лупят зенитки.

Делаю доворот, чтобы зайти вдоль колонны, с ее головы. Один за другим пикируем, сбрасывая серии бомб. Выходим из пикирования, делаем левый разворот и, растягиваясь в цепочку, идем по дуге, чтобы построиться в круг для штурмовки. Там, где колонна, видим разрывы наших бомб.

Теперь заходим поперек колонны: сбоку лучше бить машины. Опускаю нос штурмовика, ловлю в перекрестье грузовик, целюсь ему в бок. Фыркнули «эрэсы», взорвались рядом с ним. Даю длинную очередь из четырех стволов — грузовик вспыхнул. Хорошо на душе! Низко проношусь и снова набираю высоту для повторной атаки.

Приближаюсь к заднему самолету, чтобы замкнуть круг, посмотрел вверх. А там уже шесть истребителей: два ЯКа и четыре «мессершмитта». Сейчас вверху начнется свалка. Нашим «ястребкам» достанется, да и мы здесь, внизу, должны быть начеку.

Лечу по кругу, глядь — впереди меня уже «мессер». Нахально влезает в наш круг и нацеливается на впереди идущий штурмовик. Тороплюсь отсечь его огнем. Нажал на гашетки — перед истребителем сверкнули трассы. Он резко взмыл, но, перескочив через штурмовик, вдруг начал пикировать на следующий самолет — Шамшурина. «Маневрируй!» — крикнул я ему по радио, а тот почему-то летит и не шелохнется — не слышит. Немец быстро сближается с Шамшуриным — сейчас собьет! Крутнул я свой штурмовик внутрь круга, не успел даже как следует прицелиться, нажал на обе гашетки. Мои трассы, сверкнув позади штурмовика, почти одновременно пересеклись с дымным пучком «эрликонов». Под фюзеляжем «мессера» блеснул огонь, «мессер» завалился в крен и, оставляя за собой полосу дыма, круто пошел к земле.

Впервые мне довелось стрелять по истребителю — и сразу такая удача. А Шамшурин летит себе, вот уже переходит в атаку. ...Сейчас последний заход на штурмовку — и домой!

Пикирую на колонну и краем глаза замечаю тянущиеся ко мне с земли дымные шнуры. Это малокалиберная ведет огонь. Довернуть бы на нее, дать туда пару очередей, но не успеваю: слишком поздно заметил. Зенитка уплывает под крыло. «Может, задний кто-нибудь ее подавит, если увидит». Я прицелился по бронеавтомобилю и, задержав дыхание, собрался нажать на гашетку. Вдруг звенящий удар по мотору. Он сразу заглох. Вместе с тем будто остановилось и сердце. Прыгать? Высота мала, да и самолет над вражеской колонной. Остается одно — планировать через дорогу и садиться по ту сторону. А там что будет...

Перетянул через колонну, земля уже близко. «Выпускать шасси?» — мелькнула мысль. Это большой риск, но так я спасся под Нырковом, прокатившись на колесах до первой траншеи противника. Может быть, и теперь повезет? Не попалась бы только канава, а то перевернусь. Тогда уж из кабины не выбраться. Вытащат меня немцы, как птичку из клетки, если останусь жив. Зато если сяду благополучно, то укачу подальше от этой колонны...

Все это пронеслось в голове мгновенно, рычаг выпуска шасси — от себя, колеса вышли. Самолет уже запрыгал по кочкам. Уперся одной рукой о приборную доску, чтобы при толчке не стукнуться головой и не потерять сознания... Пробег закончился благополучно. Выскочил из кабины. Ведомые с оглушительным ревом проносятся надо мной, курс — на аэродром. Они, конечно, слышали мою последнюю команду: «Кончаем работу». «Неужели они меня так и не заметили? — не без горечи подумал я о них. Но тут же другая мысль: — А если и заметили, чем они мне помогут?»

Озираюсь. Я всего в километре от колонны. Вижу результаты нашей «работы»: с десяток машин и танков кострами пылают на дороге. Не зря слетали. Мой самолет на виду у противника, стоит в степи, как на блюдечке. Ко мне бегут от дороги немецкие солдаты. Надо и мне бежать. Но куда? Кругом голая степь, ни кустика, ни бугорка, ни балочки. Хуже всего, если ранят: потом подберут и будут на спине вырезать пятиконечные звезды. Нет, лучше уж из пистолета... В самый последний момент. А пока успеть бы поджечь самолет, чтобы и он им не достался.

Слышу трескотню автоматов. Сбросил с себя парашют, швырнул его под мотор — туда, где бензиновый кран, дернул за красное вытяжное кольцо. Распахнулся тугой, перетянутый резинками ранец, вспучилась слежавшаяся кипа белого шелка. Кран, как всегда, законтрен стальной шпилькой. Пытаюсь ее сорвать, царапаю до крови руки. Кран не поворачивается, бью кулаком. Наконец хлестнула струя бензина. Теперь остается только чиркнуть спичкой. Хлопнул себя по одному карману, по другому — нет спичек. Да я же отдал их Талыкову перед вылетом, когда тот второпях закуривал! Вспомнил о ракетнице. Она всегда в кабине и заряжена. Быстро вскочил на центроплан, выхватил ее, спрыгнул вниз. Вытянул руку с ракетницей и, отвернув лицо, чтобы не обожгло при вспышке, — выстрелил в упор. Пыхнуло, отскочил подальше, упал ничком на землю. Теперь все!

Вытащил из кобуры пистолет, слышу гул каких-то самолетов. Посмотрел — уже безразлично — в сторону дороги — цепь фашистских солдат ближе, но после короткой перебежки они вдруг, как по команде, залегли. Тут же донесся треск очередей, и там, у дороги, низко вышли из пикирования два истребителя. Так это же наши ЯКи! Я не один! Вот они круто пошли вверх боевым разворотом, снова заходят для атаки на фашистских солдат. Выручить хотят ребята. Значит, и мне нечего лежать, все же стоит бежать куда-нибудь подальше от этого места.

Только было решился бежать — заметил мчавшийся от дороги немецкий бронеавтомобиль. А там еще что за штурмовик летит на бреющем в мою сторону от колонны? Я встал во весь рост. Хотелось, чтобы летчик увидел меня. Помашу ему на прощанье... Высота у него метров десять, он все ближе, уже различаю через открытую форточку шлем, очки на лбу, лицо повернуто в мою сторону... Я поднял руки, замахал — и тут увидел на фюзеляже большую белую цифру «9». Так это же Талыков! Он, как обычно, уходит от цели последним. Злой летчик, горячая голова... Я помахал руками, и он легонько качнул самолет с крыла на крыло. Увидел! А может, мне только показалось, что качнул?

И вдруг «девятка» резко пошла вверх и тут же завалилась в левый крен. Наверное. Талыков еще раз хотел просмотреть место моей посадки, чтобы поточнее доложить командиру полка. Но у штурмовика из-под фюзеляжа выползают шасси. Неужели собирается садиться? Смотрю за ним — пролетает над колонной, разворачивается, планирует. Даже видно, как посадочные щитки опустились под крыльями. А гитлеровцы на дороге уже пришли в себя. Вражеская колонна ощетинилась огнем, восходящий дождь трассирующих пуль вздыбился перед самолетом. Штурмовик без маневра снижается в этой огненной завесе — страшно смотреть. Хорошо, что в самолете мы всего этого не видим!

Неужели собьют? Но Талыков каким-то чудом минует огненную завесу. Трещат автоматы. Я снова упал, опасаясь, как бы не задело шальной пулей. Слежу за рискованной посадкой Талыкова. У меня-то обошлось благополучно, а вдруг он угодит колесами в какую-нибудь канаву, повредит шасси? Тогда что? Два пистолета к двум вискам?

Талыков уже несется над землей, вдруг колеса ткнулись в бугор, штурмовик подпрыгнул — взревел мотор. «Раздумал садиться?» Нет, он мягко коснулся тремя точками и покатился, постепенно замедляя скорость.

«Девятка» остановилась в сотне метров от меня. Талыков стоит на крыле, машет рукой. Склонился позади кабины, что-то там делает. Мчусь к самолету что есть мочи, думаю: «А как же я влезу в кабину одноместной машины?» Он уже открыл крышку смотрового фюзеляжного лючка. Туда можно втиснуться одному из нас.

— Взлетайте, — крикнул мне Талыков, указывая на кабину, и хотел было нырнуть в фюзеляж.

Я, обессиленный от быстрого бега, говорю:

— Взлетай сам! Развернешься только на колонну — и по своим следам... Видишь, на траве остались?

Талыков кивнул и полез в кабину. Я ухватился за стойку антенны, спустил ноги в фюзеляж. Перед тем как спрятать голову, увидел: по степи мчится к нам, строча из пулемета, бронеавтомобиль. Но уже взревел мотор, раздался визг тормозов, самолет круто развернулся, в уши ударил надрывный гул. Талыков пошел на взлет. «Лишь бы Миша выдержал направление. А вдруг фрицы на разбеге прострелят покрышку? Тогда завертимся на диске — и уже оба отлетались». Ощущаю толчки. Они все реже. Вот самолет последний раз подпрыгнул и повис в воздухе. Взлетели!

Подо мной мелко вздрагивает фанерная скорлупа фюзеляжа. Через верх открытого люка вижу мелькающие трассы и невольно собираюсь в комок. Это не в бронированной кабине сидеть — тут каждая пуля может прошить насквозь снизу доверху. Но сейчас Талыков уйдет подальше от колонны, развернется, а там — на аэродром. Не напали бы только «мессеры».

Меня сильно прижало к полу — Талыков заложил крутой разворот. Вслед за этим меня стало приподнимать — в глаза полетел какой-то мусор: пикирует. Заработали пушки. Талыков ведет огонь. Неужели «мессеры»? Это самое страшное, что может быть в моем положении. Талыков защищен броней, а я лежу, словно в фанерном гробу. Михаил на изрешеченном самолете может дотянуть до аэродрома, но в фюзеляже привезет мешок костей.

Снова по перегрузке чувствую: закладывает вираж, снова пикирует. Бьют пушки. Догадываюсь: он, чертяка, атакует что-то.

Начинаю злиться на Талыкова: пока он здесь вертится, могут действительно появиться «мессершмитты». Неужели он забыл про меня вгорячах? Крикнуть бы ему, да не услышит... Тронуть за плечо? Невозможно: нас разделяет сплошная бронеплита.

А Талыков опять пикирует.

Тогда я ухватился обеими руками за металлическую трубу, соединяющую штурвал с рулем высоты, и что было сил начал ее раскачивать. Самолет и, разумеется, ручка управления в руках Талыкова задергались. Это, по-видимому, подействовало на него отрезвляюще, и он выровнял самолет.

Ровно рокочет мотор.

Прикрывая ладонью слезящиеся глаза, я осторожно высунул голову из люка, взглянул на землю. Позади за хвостом самолета — полыхающая во многих местах колонна, чуть ближе — мой дымящийся штурмовик. А почти рядом с ним горит немецкий бронеавтомобиль! Так вот, оказывается, куда пикировал Талыков!

Смотрю вверх, в безоблачное небо — выше нас плывет пара ЯКов — наши верные стражи.

...На задание вылетело шесть самолетов, вернулись четыре.

Летчики доложили:

— Ведущий сбит...

— А где Талыков? — спросил командир.

Все пожимали плечами. Раз не вернулся — значит, тоже сбит. Собирались было записать в «поминальник»: «29 июля 1942 года при штурмовке вражеской колонны в районе...»

Но минут через пятнадцать «девятка» приземлилась. Выключен мотор, стало тихо, только звон в ушах. Слышу строгий голос Холобаева:

— Талыков! Почему опять отстал от группы?

— Так я же еще садился...

— Где садился?!

— В районе цели...

Больше вопросов не последовало: я уже высунулся из фюзеляжного лючка.

Талыков помог мне спуститься на землю. Мы по-братски расцеловались. Потом нас подхватили десятки рук. Я видел, как мелькали сапоги Талыкова. взлетавшие на высоту лесопосадки.

...Ночью грохотала гроза и небо полыхало синим пламенем. Летчики сгрудились в землянке, освещенной тусклым светом коптилки. Майор Гудименко сгорбился за своим складным столиком: составлял на Талыкова наградной лист.

Шуршали мыши, с потолка сыпался песок.

Прибежал с рации начальник связи Нудженко, весь сияет.

— Есть связь со штабом четвертой воздушной! Оттуда сообщили новый аэродром. Наземному эшелону можно двигаться.

Нам же придется ждать до рассвета: ночью на штурмовиках ни взлететь, ни сесть.

Быстро свернули рацию, заурчали грузовики со штабным имуществом, и небольшая колонна тронулась по глухому проселку на восток.

Среди ночи кто-то услышал гудение моторов и лязг гусениц. Послали на разведку техников. Оказалось, колонна немецких танков в километре от аэродрома двигается на восток. Развернули штурмовики в сторону лесопосадки, под хвосты подложили ящики от боеприпасов, чтобы стволы пушек и пулеметов направить пониже и стрелять по наземному противнику.

Остаток ночи просидели в кабинах...

На рассвете мы взлетели с техниками в фюзеляжах, и я, помня свой последний полет, не завидовал своему пассажиру — механику Сереже Темнову.

Тринадцать и один

Когда войска с боями отходили к Дону, наш полк вынужден был часто менять аэродромы. И вот мы приземлились около Новошахтинска.

Командир полка майор Холобаев вышел из блиндажа и взглянул на часы.

Между Краснодоном и Белой Калитвой противник уже подошел к Северному Донцу. Оттуда и должна вернуться наша группа.

Штурмовики показались на малой высоте. Одного командир недосчитался.

После посадки ведущий доложил:

— Кудинов сел, не доходя до цели: у него сильно задымил мотор.

— Где сел?

— Вот в этом месте, у дороги, — показал на карте летчик. — Мы круг над ним сделали, а он вышел из кабины, рукой нам помахал.

Место посадки Кудинова — километров в десяти южнее Каменск-Шахтинска. Там еще наши войска. Командир призадумался: «Летчик доберется на попутных, но не бросать же самолет? Езды туда часа три. Час-другой уйдет на разборку и погрузку самолета на прицеп. Значит, если сейчас послать техников, то засветло могут вернуться на аэродром с самолетом».

Спешно собрали аварийную команду — тринадцать человек. Десять курсантов технического училища, приехавших на фронтовую стажировку, техник севшего самолета Алексей Танцюра и оружейник Чучин. Команду возглавил старший техник третьей эскадрильи Андрей Лиманский. Ему дали карту, на которой было обозначено место вынужденной посадки штурмовика. Выделили грузовик ЗИС-5 с прицепом.

Командир полка сказал старшему:

— Смотри в оба. Сам знаешь, какая сейчас кутерьма. Да на всякий случай имей в виду: наш следующий аэродром — Кагальницкая, — Холобаев показал на карте населенный пункт — в 50 километрах южнее Ростова. — Ну, жми!..

Ехали быстро, не встречая особых заторов — неизбежных спутников военных дорог. Сто километров на север через Красный Сулин до станции Лихой отмахали за два с небольшим часа. Оставшиеся 20 километров до Каменск-Шахтинска вообще катили по свободной дороге, — не встретив ни машин, ни пеших. Похоже было на то, что наши войска крепко держали оборону на Северном Донце...

А вот и место, обозначенное на карте крестиком. Только что-то не видно штурмовика. Разошлись в разные стороны, долго кружили и наконец-таки нашли. Но не в десяти километрах от города, как было отмечено, а значительно ближе — километрах в трех.

Штурмовик лежал на фюзеляже, недалеко от дороги на каменистом косогоре, за бугром, да еще на собственных бомбах и «эрэсах». Как еще не взорвался при посадке — удивительно...

Чучин принялся вывинчивать на бомбах и «эрэсах» взрыватели, остальные — разбирать самолет.

Лиманский торопил. От безлюдья, что вокруг, да от тишины ему было как-то не по себе. Если на Северном Донце бой, то почему же не слышно перестрелки?

Из предосторожности он выслал в сторону Каменск-Шахтинска трех дозорных курсантов. Проинструктировал:

— Укрыться по одному на дистанции зрительной связи. Непрерывно наблюдать за дорогой. Кого заметите — предупредить, а в крайнем случае — стреляйте. «Так будет спокойнее работать», — решил старший команды.

Не прошло и часа, как обезвреженные бомбы и «эрэсы» были сняты, крылья от фюзеляжа отсоединены. Начали снимать мотор — в это время и прибежал дозорный.

— Из города в нашу сторону скачет всадник!

Лиманский выбежал к дороге. Да, всадник шел на галопе. Лошадь не оседлана, верховой — красноармеец с автоматом. Техник помахал ему рукой, но тот почему-то галопа не сбавляет. Пришлось выхватить пистолет, только тогда всадник осадил взмыленного коня.

— Что надо? — спросил он недовольно.

— Ты из Каменска?

— Оттуда.

— Там наши есть?

— Нет там наших... Немецкие танки вошли.

— Что же ты там делал один? — У Лиманского возникло подозрение: уже не паникер ли сбежал с поля боя?

— Последний приказ выполнял...

— Какой приказ?

— Объекты минировал.

— Так, значит, нет наших?

— Нет, говорю! — отрубил солдат.

Пока опешивший Лиманский раздумывал, что еще спросить, красноармеец поправил на груди автомат, тронул коня и перешел на рысь.

Лиманский вернулся к самолету. Техники уже погрузили на машину крылья и мотор. Осталось только поднять на прицеп фюзеляж. Но тут-то дело и застопорилось: подъемник при погрузке скользил по каменистому откосу и опрокидывался. Надо было стащить фюзеляж с косогора, но сил, чтобы стронуть его с места, не хватало. Оружейник Чучин на всякий случай уже заложил в кабину стокилограммовую бомбу, свалил туда и «эрэсы», а Танцюра нацедил в ведро бензин — для поджога.

Озиравшийся по сторонам Лиманский увидел выехавшую из ближней рощи подводу. Вслед за ней шла группа солдат. «Вот она и помощь!» — обрадовался он.

В телеге оказалось несколько солдат в окровавленных бинтах, а те, что были на ногах, — кто хромает, у кого рука на перевязи.

— Не найдется ли кого нам подсобить? — все же спросил техник.

— Что подсобить? — откликнулся один.

— Фюзеляж чуточку с места сдвинуть...

Посмотрели солдаты в ту сторону, куда показывал техник, один из них ответил:

— Чем же мы его двигать будем? — Хотел он, кажется, для убедительности еще что-то добавить, но покосился на молодую медсестру, промолчал. Придвинулся вплотную к Лиманскому и тихо, как по секрету: — На новый рубеж уже отошли. Это мы ползем, как вошь на гребешке. Мотайте и вы отсюда поскорее, а то фрицы накроют как пить дать...

Заспешил Лиманский к самолету. Слова, сказанные солдатом по секрету, подстегнули. Но почему там техники прекратили работу? Стоят, смотрят в одну сторону. А к ним в это время бежал по высоким бурьянам курсант-дозорный, размахивая руками.

— Из города сюда мчатся мотоциклисты... — доложил запыхавшийся стажер.

Лиманский распорядился:

— Машину подать ближе к дороге, фюзеляж поджечь по моей команде! — а сам побежал посмотреть.

На дальнем пригорке он увидел трех мотоциклистов в касках, цвет формы не наш. В колясках пулеметчики сидят. Теперь уже раздумывать некогда: махнул рукой: «Поджигай!»

В кабину запихнули чехлы, Танцюра выплеснул из ведра бензин, Чучин чиркнул спичкой. Тронулась машина, в кузов валились на ходу, цепляясь за борта.

Выехали на дорогу — мотоциклисты уже близко. Лиманский выглянул из кабины, подумал: «Сейчас секанут...» Крикнул техникам:

— Приготовить пистолеты!

Водитель начал набирать скорость. В это время позади сильно рвануло. За бугром, где оставили фюзеляж, поднялся бурый столб пыли. Фрицы, поравнявшиеся с местом взрыва, вильнули к обочине, соскочили с мотоциклов, залегли, а техники открыли по ним пальбу. На крутом повороте дороги грузовик скрылся за лесом.

Старший команды сидел в кабине и думал: «Опасность теперь миновала. Возвращаемся все же не с пустыми руками: крылья и мотор тоже в дело пойдут...» Но в это время сильно забарабанили по крыше кабины, водитель притормозил.

— Что там еще? — спросил через открытую дверцу Лиманский.

— Двух курсантов недосчитываемся.

— Проверить еще раз!

Пересчитали по головам — двух недостает. Как раз тех, кто был в дозоре.

Остановились, выслали к повороту дороги разведку: может, отставшие в суматохе следом бегут? Увидели: на малой скорости ехали три мотоциклиста, вслед за ними — с десяток бронеавтомобилей...

— Газуй! — крикнул Лиманский водителю.

Грузовик рванул на Лихую...

Вскоре навалились густые сумерки. Водитель фар не включал — нельзя нарушать светомаскировку. Ехали медленно. А у старшего команды на сердце будто кошки скребли. То, что весь самолет не удалось вывезти, — не такая уж беда, а вот двух человек из команды потерял...

Было за полночь. Сидевшие в кузове техники клевали носами. Вдруг на дороге перед машиной, как из-под земли, выросли две фигуры, оружием преградили путь. Шофер резко затормозил. Лиманский хотел было выхватить пистолет, но рядом стоял автоматчик в пилотке, — свой! — приказал:

— Мотор выключить, из машины не выходить.

Вскоре появились еще трое военных.

— Кто старший? — спросил один.

Лиманский подошел к нему, рассмотрел на петлицах три шпалы — подполковник, откозырял ему:

— Я старший...

— Документы... — сказал подполковник и отвел его подальше от машины. — Откуда едете?

— Из-под Каменск-Шахтинского.

— Куда?

— В Шахты, на свой аэродром.

— В Шахты вам не проехать, — дорогу фрицы перехватили. Что в машине?

Лиманский ответил. Собрался было доложить подполковнику, что с ними приключилось, но тот его опередил:

— Машину разгрузить, — сказал он. — Для тяжело раненных.

Неожиданное приказание подполковника огорошило старшего команды. С кем другим он 6ы начал спорить, но перед ним стоял военный с высоким воинским званием. Лиманский почувствовал большую власть человека, который, по-видимому, командовал полком, а может быть, даже дивизией. Лиманский внутренне осознавал справедливость требования подполковника, но не мог он прямо так выбросить крылья, мотор и отдать машину. В своем полку он должен за все это, как и за людей, держать ответ.

— Прошу дать расписку на машину и техническое имущество, — сказал он.

— У меня нет канцелярии... Нет времени заниматься бумажками. Кровью завтра распишемся. Выполняйте!

— Есть! — сказал Лиманский. — А как теперь нам быть?

— Можете присоединиться к нам. Оружие имеете?

— Пистолеты.

— Авиаторов неволить вести бой не могу.

Начали разгружать машину. Хотели крылья оттащить подальше от дороги и только теперь разглядели лежавших повсюду солдат. Их было так много, что местами негде было ступить ногой. Ни костра, ни огонька от папиросы, ни говора. Было очень тихо.

Пришлось крылья и мотор свалить в придорожный кювет.

Лиманский понял, что эта масса людей была измотана боями и изнурительными переходами. Теперь спят перед прорывом. А как ему поступить? Если принять участие в бою, то он растеряет всех своих. Они обучены другому делу и принесут больше пользы в полку. Не зря же подполковник сказал: «Авиаторов неволить вести бой не могу».

Собрал он свою команду, посовещался и потом объявил:

— Как станет светать, будем пробираться на Шахты. А сейчас можно вздремнуть.

Улеглись рядком, около дороги. Уснули быстро — ведь среди своих.

Лиманскому снился сон. Будто он сидит в кабине грузовика, поторапливает водителя: скоро Шахты. На крутом повороте дороги увидел двух стажеров из команды, тех самых, что потерялись у Каменск-Шахтинского. Стоят голосуют. Обрадовался водитель, резко затормозил, а на ухабе так тряхнуло, что головой ударился о крышку кабины. Тут же грузовик со всей командой, с крыльями и мотором с грохотом покатился под откос.

Лиманский очнулся. Под ним тряслась земля, в рассветном небе волна за волной плыли немецкие «юнкерсы», свистели бомбы, грохотали взрывы. В пыли и гари метались солдаты, падали — снова поднимались. Лиманский еще плохо соображал, где он, что произошло. Вскочил, побежал, но тут же споткнулся — упал в какую-то яму. На него сверху навалилось что-то тяжелое, придавило — не шевельнуться. Лежал так, уткнувшись лицом в горячую, издававшую удушливый запах землю. А она еще долго тряслась под животом, и был слышен вой бомб.

Потом все стихло. Груз, давивший сверху, зашевелился. Поднялся, увидел стоявших рядом Алексея Танцюру и самого рослого из всей команды курсанта-стажера Щетинкина. Все трое невредимы, а вокруг — исковерканное темными воронками поле, убитые...

Где же та часть, что готовилась идти на прорыв? Где остальные из аварийной команды? Втроем начали бегать по полю, увидели далеко отброшенные взрывной волной крылья штурмовика, а среди убитых своих никого опознать не удалось.

В небе показалась новая группа бомбардировщиков — техники побежали прочь от этого проклятого места.

Скорее, скорее в полк...

Осторожно пробирались по оврагам, кустарникам и посевам на юг. Шли то в рост, то пригнувшись, в стороне от дороги, по которой теперь непрерывно двигались моторизованные колонны немецких войск.

Лиманский часто поглядывал на карту и прикидывал, сколько им осталось до Шахт. Впереди должен быть Красный Сулин, а от него до аэродрома километров тридцать. «К утру следующего дня будем дома», — подумал он.

Пошли быстрее, но вскоре заметили танки. Они растянулись в поле редкой цепочкой. На бортах белые кресты. Техникам удалось ползком прошмыгнуть по пшенице между двумя далеко стоявшими друг от друга танками. Миновали заслон!

Впереди темнела роща. Зашли в лесок.

— Короткий привал, — объявил старший команды. — Перемотать портянки, полежать ногами вверх...

А ноги отяжелели, будто свинцом налились. Они так набухли, что им было тесно в просторных кирзовых сапогах.

Прошло с полчаса. Вблизи послышался гул моторов. «Может, наши?» — подумал Лиманский.

— Оставайтесь на месте, а я посмотрю, — сказал он. Из предосторожности шел тихо, чтобы ветка под ногой не хрустнула. У самой опушки раздвинул ветки и обомлел: совсем недалеко останавливались тягачи с пушками. Из грузовиков выскакивали немецкие солдаты, выстраивались в затылок у дымившей полевой кухни, приплясывали. Некоторые с гоготом заспешили к кустам.

Лиманский отполз назад да скорее к Танцюре и Щетинкину. Шепотом сказал:

— Немцы рядом. Живо обувайтесь, пистолеты приготовить.

Танцюра натянул сапоги, вытащил пистолет, зажал его между коленями, начал перезаряжать — грохнул выстрел. Сидит Танцюра ни живой ни мертвый, у него из простреленного кирзового голенища сапога белеет кусок портянки. Того не легче — сам себе ногу прострелил. Значит, тащить его придется. Осторожно стянули сапог, размотали портянку — крови нет. Лиманский, державший простреленный сапог, на радостях смазал друга голенищем по щеке: «Вот тебе, растяпа».

Быстро выползли из рощи в другую сторону, скрылись в посевах.

Лиманский теперь подворачивал левее, к дороге, по которой два дня назад ехали всей командой. Тогда было их тринадцать, теперь остались втроем.

К полуночи вышли к дороге, а там сплошной гул стоит. Танк за танком, машина за машиной движутся на Шахты. Выкрики на чужом языке.

— В Шахты нам теперь идти незачем, — сказал Лиманский. — Надо переходить дорогу — и к Дону, в Кагальницкую...

Выждали момент, когда в колонне образовался разрыв, перебежали через дорогу, взяли направление на восток.

...С утра жарило солнце. К полудню идти стало невмоготу: зной, жажда и голод давали себя знать, а силы убывали с каждым часом. Обессилевшие техники забрели в цветущие подсолнухи, повалились на горячую землю.

Двое молча лежали и смотрели на своего вожака. А тот был занят делом: крутит карту и так и сяк, прикладывает к масштабу спичку, расстояние промеряет. Выходило, что если пройти на восток еще километров пять, то будет небольшая станица Новая Царевка, расположенная в стороне от основных дорог. Там немцев не должно быть. Можно подкрепиться, у местных жителей узнать кратчайший путь к Дону.

— Будем двигать, — сказал Лиманский. — Еще какой-нибудь час хода, холодненькой водички колодезной напьемся, перекусить раздобудем!

Поднялся первым и увидел шагавшего по степи человека в штатском. Обрадовался: «Вот у него и о дороге расспросим». Товарищам сказал:

— Я пойду один, а вы отсюда наблюдайте. Оружие чтобы было начеку!

Штатский, заметив шедшего ему наперерез военного, остановился. Лиманский шагал бодро, по армейской привычке складки гимнастерки под ремнем расправил, стряхнул пыль с клапана нагрудного кармана, мельком на орден Красной Звезды взглянул. Провел ладонью по подбородку — густая щетина за эти дни выросла — непорядок.

Пожилой незнакомец оказался приветливым и разговорчивым человеком.

— Вы местный? — спросил его Лиманский.

— Из-под Краснодона я, колхозник. Так что не местный...

— А как в этих краях оказались?

— Хотел с семейством от немцев за Дон податься, да вернуться пришлось.

— Почему?

— Там ихние войска мосты заняли. Кто туда ткнулся, тех пулеметами покосили. По домам расходиться велят.

— Где же ваше семейство?

— Вот тут в овражке. Жару пережидаем. Пойдемте, познакомлю.

Лиманский подал знак своим техникам. Направились к оврагу и увидели там женщину, двух рослых хлопцев и узлы с пожитками. Значит, правду говорил колхозник из-под Краснодона, если то же самое повторила и его жена-учительница. Предложила военным перекусить «чем бог послал». Хоть у техников и подвело животы — отказались наотрез. Ведь люди тоже не у себя дома, и добираться им до Краснодона не одни сутки предстоит, а до Новой Царевки — рукой подать. Там как-нибудь удастся и подкрепиться.

Собрались техники идти своей дорогой, а глава семейства им говорит:

— Хоть и непристойно мне в ваши дела вмешиваться, но солдатом мне быть тоже довелось, и в разведку ходил... В форме вам дальше идти никак нельзя, очень приметные.

А ведь никому до этого и в голову не приходило, что понадобится снимать обмундирование. Если фашисты уже на Дону и предстоит пробираться по занятой ими территории, то как можно в форме? А где штатское добыть? Колхозник из-под Краснодона тем временем развязал узлы, достал какую-то одежду.

— Примеряйте, — сказал он.

Лиманскому достались полинявшая вышитая украинская сорочка, сильно поношенные вельветовые штаны. Серая кепка тоже подошла. Одежда впору пришлась и щуплому Танцюре, но высокому и широкому в груди Щетинкину все было мало: брюки коротки, рубашку едва натянул. Обувью пришлось поменяться с краснодонцами: сапоги оставили, обули башмаки.

Распрощались техники, скрылись в подсолнухах. Старший команды сказал:

— Обмундирование спрячем здесь, — и первым начал отвинчивать от гимнастерки свой орден. Глядя на него, и Танцюра снял медаль «За отвагу», а Щетинкину снимать нечего, он и войны еще по-настоящему не видал. Документы, какие были при себе, переложили в карманы брюк, пистолеты за пояса под рубашки сунули. Потом опустились на колени, начали руками разгребать рыхлую землю. Вот готовы и три ямки. Свернули бриджи и гимнастерки. Щетинкин сделал это лучше всех — как старшина в училище требовал: брюки внизу, потом гимнастерка карманами вверх — все это ровной стопочкой сложил, а сверху свернутый роликом ремень. Присыпали сверху землей и молча зашагали к Новой Царевке.

...Проселочная дорога, обсаженная с обеих сторон деревьями, начала спускаться с пригорка, в лощине показалось небольшое село. Из предосторожности пошли по лесопосадке. Увидели под деревьями кем-то брошенные противогазы, потом пепелище, обгоревшие клочки бумаги. Валялся на боку открытый сейф, пишущая машинка с поломанным шрифтом. Лиманскому пришли на память слова подполковника: «У меня нет канцелярии...» Может быть, и его штаб где-то сжег документы, свалил с машины ненужный тяжелый сейф, чтобы освободить место для тяжело раненных?

Стали присматриваться к селу: всего одна улица. Войск не видно, но и жители словно вымерли. Только рыжий петух с пышным радужным хвостом важно вышагивал по дороге, увиваясь около единственной хохлатки.

Решили все же выждать. Прилегли под деревьями. Должен ведь, в конце концов, показаться хоть один житель Новой Царевки...

Лиманский изучающе посмотрел на Танцюру и Щетинкина. Их в таком виде можно принять за бродяг! Подойдешь теперь к станичнику, попросишь напиться, а он спросит: «А кто вы такие?» Придется показывать документы. А вдруг придется столкнуться с фрицами, обыскивать начнут, найдут эти документы? Одного-двух успеешь ухлопать — и все... Удостоверение и партийный билет окажутся у врага. Разве это можно допустить?

— Мы не должны иметь при себе документов, — сказал Лиманский. — Нужно их спрятать в надежном месте. А когда наши снова придут сюда, мы документы отыщем.

— Где же тут надежное место? — спросил Танцюра.

— Придется в землю закопать.

— Подмокнут, попортятся, — возразил Танцюра.

— Чтобы не подмокли, завернем их в маски от противогазов.

Лиманский вынул партийный билет, перегнул пополам, куснул на изгибе, положил в металлический портсигар — щелкнул крышкой. Завернул его вместе с удостоверением и орденом в носовой платок, положил в резиновую маску, обвязал шнурком от ботинка. Облюбовал самое большое коряжистое дерево, отмерил от него на юг пять шагов. Вырыл яму у корневища саженца, засыпал землей, дерном прикрыл. Вынул перочинный нож, срезал с саженца макушку, забросил ее на крону большого дерева, от которого мерял шаги. «Лишняя примета», — подумал он.

...От деревьев легли длинные тени, а трое все еще ждали. Наконец-то показался старик. Он гнал гурт овец к сараю, стоявшему на отшибе. Загнал овец, закрыл дверь и почему-то долго не показывался. Лиманский решил пойти туда со Щетинкиным, а Танцюре сказал:

— Оставайся пока здесь, следи за дорогой. В случае чего — предупреди.

Подошли к сараю, открыли дверь.

— Здравствуйте, дедушка...

— Будьте ласка, сидайте, — ответил тот.

— Вы здешний?

— 3 Ворошиловградской области... А прозвище мое — дид Мандрика. От своего колгозпу биля Дона отбывся та с гуртом и повернув назад.

— Как ближе к Дону пройти? — спросил Лиманский. Старик расправил корявыми пальцами седую окладистую бороду, понимающе посмотрел на обоих и сказал:

— Сидайте, снидать будемо, а я вам все и растолкую. — Он достал из торбы буханку хлеба, кусок сала, начал резать.

В это время послышалось тарахтенье моторов. Лиманский прильнул к щели сарая, увидел въезжавшую в Новую Царевку колонну мотоциклистов и грузовиков с немецкими солдатами. Танцюра не успел предупредить... Оставаться в сарае — навлекать подозрения: вдруг придут проверить? Бежать в лесопосадку на виду у немцев еще хуже. Дед Мандрика сказал:

— Вы тож хлопци с села Водяного, колгозп «Червоний прапор», овець зо мною гонете от Дону. Там усих повертають!..

Техники сунули пистолеты и карту в солому, вместе с пастухом вышли из сарая. Лиманский присел у порога рядом с Мандрикой. Щетинкин чуть поодаль привалился спиной к стене. Вскоре к ним подъехала черная легковая машина. Вышел рослый офицер в фуражке с высоченной тульей. С ним два автоматчика. Важно приблизился к Мандрике с Лиманским, приложил руку к козырьку — поприветствовал. Они ответили по-деревенски: чуть приподнялись с места, дотронулись рукой до кепок. Щетинкин сидел в отдалении с непокрытой головой, перевязывал шнурки на ботинках. Фашист открыл дверь, заглянул в сарай, потом зашагал вдоль стены. «Хорошо, что не прятались», — подумал Лиманский. Офицер показался из-за другого угла сарая и с безразличным видом направился к машине. «Ну, пронесло...» Поравнявшись со Щетинкиным, офицер вдруг круто повернулся, щелкнул каблуками, козырнул. Курсант вскочил как ошпаренный, вытянул руки по швам. Фашист тихо сказал:

— Зольдат руськи, — показал на Щетинкина, дал знак автоматчикам: забрать! Но не одного Щетинкина, а троих повели в село. «Эх, Щетинкин, как же ты опростоволосился!» — подумал Лиманский. На ходу шепнул ему:

— Помни уговор... — Но тут же получил сильный удар прикладом меж лопаток, кепка слетела с головы. Нагнулся, чтобы поднять, а сзади:

— Шнель! — И снова удар. Рука дернулась под подол рубахи, а пистолета нет. Привели всех в село, там стоял автобус. Автоматчик ткнул Щетинкина дулом в живот, показал, чтоб все сели.

Вскоре в селе послышалась трескотня автоматов. Похоже на перестрелку. Лиманский воспрянул духом: «Если это наши, то бросимся с Щетинкиным на автоматчиков». Но охранявшие их немцы на стрельбу не обратили никакого внимания. Это фрицы устроили облаву на курятники, битую птицу бросали в кузова грузовиков. А вот мимо автобуса по дороге несется знакомый петух с огненно-рыжим хвостом. Треснула очередь — петух, продолжая бить крыльями и поднимая пыль, завертелся на одном месте. В соседнем дворе послышался женский крик: из погреба тащили за руки молодую казачку. Ее втиснули в коляску мотоцикла и повезли за лесопосадку.

Потом через огороды под конвоем вели наших военнопленных. Лейтенант-пехотинец повис на плечах двух солдат. Лежит он теперь рядом с Лиманским. Бескровное лицо, глаза прикрыты. Одна штанина оторвана до колена, распухшая, как колода, нога отливает синевой.

Из избы проворно вышел человек в черном штатском костюме. Заговорил на украинском языке. Задавал то одному, то другому вопросы:

— Звидкиля будете?

— Рик нарождения?

— В Червоний Армии служилы?

Допрос был недолгим. Сказал: «На сортировку». ...К вечеру привели под охраной в другое село... На скотном дворе лежало много людей в защитной форме. Вокруг ходили автоматчики. Со скотного двора по нескольку человек уводили в большой дом. Оттуда некоторых приводили обратно, а иных грузили в крытую машину. Машина уезжала, но вскоре возвращалась. Это и была «сортировка». Лиманский шепнул Щетинкину:

— Как стемнеет — надо бежать.

— Куда?

— В лесопосадку, к Танцюре.

Автоматчики, как тени, бесшумно двигались вдоль деревянной изгороди. Двадцать шагов в одну сторону, поворот, двадцать в другую.

Лиманский толкнул курсанта.

— А если заметят?

— Мы вроде по нужде, под изгородь...

Лиманский поднялся, осторожно пошел, переступая через спящих. Уже близко жерди. Вот-вот должен окрикнуть часовой — он скоро повернется в эту сторону. Лиманский бросился вперед, перемахнул через высокое ограждение. Бежал без оглядки, путаясь в картофельной ботве. Треснула автоматная очередь — упал, снова вскочил: «Может быть, по Щетинкину?» В это время тьму осветил бледный, дрожащий свет. Техник увидел впереди свою уродливую тень — повалился как подкошенный.

Какое-то мгновение он лежал неподвижно. Когда открыл глаза, ракета погасла. Он снова побежал вперед. Бежал долго, пока под ногами не захлюпало. Он упал и полз по липкой жиже, жадно глотая пересохшим ртом вонючую болотную воду. Зашуршали камыши, вода по колено, потом — по пояс. Наткнулся на выступавшую корягу, влез на нее. Было тихо, лишь звенели комары, облепившие мокрую рубашку, лицо и руки. Лиманский сидел не шевелясь, прислушивался. Он вздрогнул от всплеска — лягушка нырнула!

Стало светать. Лиманского колотил озноб, жалили комары, а он все еще сидел на коряге. Лицо от укусов распухло, отекшие веки с трудом открывались. Тихо выбрался из болота. Хотел было пробраться к Танцюре, но без карты заблудился.

К вечеру совсем обессилел, забрался в чащобу колючего кустарника, лег... В голову лезли разные мысли, доводившие до отчаяния: возглавлял команду в 13 человек, а остался теперь один. Совершенно выбившийся из сил, лежит он безоружный, без партийного билета, без ордена... На своей родной земле приходится прятаться... Если продолжать так ползать по-черепашьи, то когда же доберешься до Дона?

Лиманский забылся в тяжелом сне. Проснулся оттого, что солнце сильно припекало в лицо. Просушил, почистил одежонку от засохшей болотной грязи, решил про себя: «Надо рисковать и идти в открытую по оживленной дороге. Там должны двигаться не только войска, но и те, кто теперь расходится по домам».

Вышел на дорогу, ведущую из Новочеркасска в Ростов. По ней непрерывно громыхали колонны моторизованной пехоты, а по обочинам в разные стороны брели вереницы беженцев с узлами и котомками. На переодетого Лиманского никто не обращал внимания.

Ни каком-то перекрестке его поманили к себе два мотоциклиста. Подошел. Ему указали на саперную лопату и место, где копать. Принялся за работу. Яма потребовалась небольшая. Немцы водрузили дорожный указатель со стрелами, на которых готическим шрифтом были написаны названия русских городов.

— Век! — сказали фрицы Лиманскому и отпустили на все четыре стороны. Он потел без оглядки в направлении той стрелы, на которой написано «Нах Ростоф».

По дороге пришлось кое с кем заводить разговоры о переправе через Дон. Советовали попытать счастья у станины Аксайской, восточное Ростова. Туда Лиманский теперь и держал путь.

Проходил через какую-то станицу, запруженную немецкими танками, автомашинами, войсками, — там образовался затор. Покрикивали немецкие офицеры — наводили порядок в перемешавшихся колоннах.

Лиманский хотел уточнить у местных жителей дорогу на Аксай и раздобыть какой-нибудь еды. Сколько дней, кроме болотной воды, во рту ничего не было: от угощения краснодонцев отказались, дед Мандрика накормить не успел. Как еще ноги двигаются...

Зашел в первый попавшийся дом — ни души. На столе два яйца, огрызок хлеба. Сунул в карман, вышел во двор, скрылся за плетень — торопливо проглотил яйца со скорлупой. Прошел почти всю станицу, но из жителей никого не увидал. Лишь у крайней избы на скамейке сидели двое с цигарками в зубах. Подсел к ним;

— Местные? — спросил Лиманский.

— Местные... А что? — оба повернулись к нему.

— Как отсюда лучше на Аксай пройти?

— А зачем тебе Аксай? — насторожились дядьки.

— К тестю... — ответил техник.

— А как фамилия твоего тестя? — допытываются.

Лиманский назвал наугад какую-то фамилию, стараясь быть безразличным.

— А паспорт у тебя есть?

«Ну, — подумал техник, — кажется, влип. Если такие, что метят в старосты или полицаи, то от них запросто не отвяжешься».

— Какой там паспорт... С трудфронта иду...

— Где был?

— У Каменска рвы противотанковые копал...

— И глубокие они, эти рвы, получились? — переглядываются дядьки.

В это время послышался нарастающий гул самолетов. У Лиманского дрогнуло сердце. Еще не видя самолетов, он по звуку безошибочно определил — ИЛы. Да, может быть, еще из Кагальницкой! Вот они! Четыре штурмовика приближаются на малой высоте, взмыли вверх и подворачивают так, чтобы сделать заход вдоль забитой техникой улицы, где сидит он с любопытными станичниками. «Здесь они фрицев намолотят!» А когда заметил Лиманский, что носы штурмовиков окрашены в желтый цвет, — у него чуть не вырвался крик: «Так это же наши!» Но в этот миг из-под крыльев переднего самолета с шумом сорвались «эрэсы», из люков черными стайками посыпались мелкие бомбы. Лиманский еле успел шмякнуться в придорожную канаву, и в уши ему ударил громовой раскат. «От своей бомбы не обидно и смерть принять...» — подумал техник. Вслед за первым раскатом еще трижды грохнуло. Техник знал, что это лишь начало: штурмовики развернутся и начнут штурмовать. Поднял голову — двух дядек словно ветром сдуло, небо усеяно черными дымками разрывов зенитных снарядов. Бросился за крайний дом, побежал по огородам меж грядок. Штурмовики уже начали прочесывать улицу с другого конца. Затрещали пулеметы, заухали пушки, загромыхали зенитки. А летчики развернулись снова, потом и в четвертый раз проутюжили скопище войск. Они пронеслись над самыми крышами домов, оглушив неистовым ревом моторов. За последним самолетом тянулась дымная полоса...

Лиманский спешил покинуть станицу, где теперь горели машины, рвались боеприпасы и цистерны с горючим, валялись убитые, ползали, дико тараща глаза, раненые, орали офицеры, собирая разбежавшихся солдат.

Он шел по степи, оглядываясь на столбы черного дыма. Шел на юго-восток, к Дону. Перед глазами последствия штурмовки четырех ИЛов. «Кто же эти храбрецы, атаковавшие фашистов в сплошном зенитном огне? Представляют ли летчики, что они тут натворили? Сейчас, наверное, уже докладывают Холобаеву, что подожгли и повредили два десятка машин, убили и ранили столько-то солдат и офицеров. А начальник штаба при составлении итогового донесения почешет карандашом за ухом да еще уменьшит общий итог, чтобы не поругали «наверху» за «преувеличение».

Лиманский заметил на горизонте островерхие шатры, дымок от костра. Подошел поближе — табор. Цыганка помешивала в ведре какое-то варево. Взглянула черными очами, сказала:

— Садись, дай ручку, погадаю...

«Неужели она насмехается над голодным человеком? Какое тут может быть гадание?» Он устало опустился на рядно, цыганка все же взяла вялую руку, затараторила:

— Ой, да какой же ты красивый был, и девки тебя любили и спереди и вслед... И счастья у тебя было ровно сорок фунтов — теперь золотниками меряешь. Ожидает тебя казенный дом да пиковый интерес. А счастье тебе выпадет через позднюю дорогу... Давай накормлю тебя, красавец... — Проворно поднялась, звякнув серебряными монистами, налила полную миску похлебки с сухарями. Техник хлебал с жадностью, обжигаясь горячим супом. Ему казалось, что ничего вкуснее в жизни не ел.

...Остаток дня пробирался плавнями по камышам, переходя вброд многочисленные заводи и протоки с теплой, нагретой солнцем водой. Он подкрепился в таборе, теперь бы только идти да идти скорее к Дону, но к вечеру его залихорадило. Его кидало то в жар, то в холод, да еще схватили нестерпимые рези в животе. Почти всю ночь корчился в камышах, сдерживая стон, искусал в кровь губы.

К утру полегчало. Долго кружил по камышам. Выбрался наконец на поляну, заросшую лозняком. Присел отдохнуть в тени под кустарником. В этом безлюдном месте вдруг близко зашаркала по траве коса. Техник вздрогнул от неожиданности и встретился взглядом с человеком в темном пиджаке, выдававшем в нем городского. Тот отложил косу, подошел к нему. Поздоровавшись, весело спросил:

— Далече путь?

Лиманский внутренне насторожился: «Снова на допрос попал, — подумал он, — только цыганка ни о чем меня не расспрашивала, а лишь нагадала пиковый интерес да накормила».

— С трудфронта иду, домой... — ответил он.

— Не подходящее сейчас время расходиться нам по домам, — сказал ему косарь.

— Вы-то, наверное, в своих краях?

— Края все наши... Вам за Дон? — сразу спросил незнакомец.

— Надо бы в Аксайскую... — ответил техник, уклонившись от прямого ответа.

— Не советую вам через Аксайскую... — Так и сказал: «через Аксайскую» — значит, догадывается, что Лиманскому нужно за Дон, а не домой.

— Это почему же?

— Там много наших людей перебили, и почему-то все туда идут. Если уж в этом есть крайняя нужда, то лучше идти в обход Старочеркасской.

— Без нужды не пошел бы...

— Значит, дела у вас поважнее, чем дом?

— Все может быть... — А сам думает: «Ни за что не признаюсь, что мне в боевой полк нужно скорее, чтоб фрицев бить».

— Можете оставаться здесь, дело для таких, как вы, найдется настоящее.

— Сено косить? — осмелел Лиманский.

— Сено косить — это между делом, — улыбнулся человек.

Лиманский решил свернуть затянувшийся разговор. Какая работа ему найдется — догадывался, но уточнять не стал. Его место там, в полку. На всякий случай сослался лишь на отсутствие паспорта, который якобы дома остался.

— Документ достанем, нам нужны такие люди, как вы.

— Мне все же пора, — сказал решительно Лиманский и поднялся.

«Косарь» его удерживать не стал, а только еще раз посоветовал:

— Через Аксайскую не ходите. Лучше в обход Старочеркасской. Хотите, провожатого дам?

— Спасибо, я сам.

— В добрый путь, — протянул ему руку незнакомец.

Лиманский долго лежал в густых зарослях и пристально всматривался в противоположный берег Дона. Косарь хорошую дорогу посоветовал, осталось только переправиться на ту сторону — и конец мытарствам. В километре правее — наиболее подходящее для переправы место: река не очень широкая, а берега лесистые — легко укрыться.

Когда перебрался к облюбованному месту, то увидел на той стороне двух голых солдат. Они стояли по пояс в воде, стирали белье, развешивали его на ветках. Лиманский хотел было их окликнуть, но один из них побежал по тропинке на кручу и громко позвал: «Ханс, шнель, шнель!» Значит, немцы здесь захватили плацдарм! Пришлось Лиманскому искать другое место для переправы.

Когда совсем стемнело, он по высокой кукурузе подобрался к рыбацкому домику, стоявшему на берегу. Долго выжидал, пока не скрипнула дверь. Различил женщину, тихо спросил:

— В доме кто есть?

— Никого... Сноха была — ушла за коровой.

Лиманский осмелел.

— А на том берегу кто: немцы или наши?

— Немцев я не видела, а красноармейцы были. Вполдни баржу с овцами несло течением от Мелеховской, они ее перехватили, живность выгружали на том берегу...

— Лодка есть?

— Была, да угнали... На бревнах тоже плыли...

Лиманскому теперь предстояло перебираться вплавь. Плавать он умел, но хватит ли сил? На берегу нашелся небольшой, сколоченный из досок щит. Техник разделся, сложил на него свою одежду, вошел в воду, оттолкнулся ногами от покатого дна, поплыл, толкая одной рукой плотик и подгребая другой. Оглянулся, а рыбацкий домик совсем исчез, другого берега все еще не видно. Плыть надо тихо, чтобы не было всплесков, а силы быстро убывали. Тут еще одежда на плотике намокла, сползала в воду. И бросил бы все это, но как потом появишься перед своими?

Обессилевший техник попробовал достать ногами до дна, но погрузился с головой, хлебнул воды. Оттолкнулся ногами, сделал еще несколько гребков. Заплетаясь ногами в водорослях, тяжело дыша, сделал несколько неверных шагов, оступился и бултыхнулся в воду.

— Встать! Руки вверх!.. — раздался рядом приглушенный окрик.

— Я свой! — откликнулся Лиманский, а для большей убедительности добавил: — Я сбитый летчик! — Нагнулся, чтобы подхватить тонувшую одежду, но тут же услышал:

— А ну, гадюка, не крутись, руки вверх, сказано! А то сейчас полетишь у меня на тот свет за картошкой! Бросай шмотки!

Ведут два красноармейца голого «лазутчика», наставив в спину автоматы. Мокрую одежду сами несут.

В землянке, освещенной коптилкой, приказали сесть на земляной пол, дали только мокрые кальсоны надеть. Вошел младший лейтенант, выслушав бессвязный рассказ взволнованного Лиманского о скитаниях по тылам противника, сказал:

— Ладно, сейчас вызовем своего летчика, он разберется быстрее. Позвать Пашку!

Сидит понуро Лиманский на полу в одних кальсонах — дрожь бьет, а в его рубашке и штанах ножом швы подпарывают, что-то ищут. Такого оборота, чтобы свои ему не поверили, он не ожидал. Появился солдат в пехотной форме, но в пилотке темно-синего цвета с голубым кантом.

— А ну-ка, Пашка, узнай, где он летал, как его сбили, — приказал младший лейтенант, по-видимому, здесь самый большой начальник. Пашка сразу приступил к делу:

— Так, говоришь, летчик?

— Сказать по правде, не летчик, а старший техник эскадрильи.

Солдаты, схватившие «лазутчика», переглянулись с ухмылкой: сразу, мол. путать начинает...

— Из какого полка? — продолжал допрос Пашка, не спросив даже фамилии, а сразу хватал быка за рога.

— Из седьмого гвардейского, ордена Ленина...

— Гм... А про четвертый штурмовой, случаем, слышать не приходилось? Лиманский был озадачен осведомленностью Пашки-летчика, удивленно уставился на него.

— Так это же наш полк был четвертым, а потом стал седьмым гвардейским...

— А Селидовку такую знаешь? — последовал более конкретный вопрос Пашки.

— Как не знать? Там наш полк базировался в октябре сорок первого.

— А какое событие произошло в Селидовке?

— Было торжество по случаю награждения полка орденом Ленина... А откуда тебе это известно? — не выдержал Лиманский, силившийся припомнить, не встречал ли он этого летчика.

— А я в Селидовке на бензовозе в БАО работал, ваш полк обслуживал...

— А сюда как угодил?

— А вот на том же торжестве лишку хватил и утром в потемках бензовоз завалил в канаву, и за это послали в пехоту искупать вину.

Теперь все, кто находился в землянке, почувствовали неловкость. Младший лейтенант приказал солдатам посушить одежду и очень сожалел, что нет у них лишнего комплекта обмундирования, чтобы одеть Лиманского по форме. Зато появился полный котелок с вареной бараниной и шкалик. Солдаты, взявшие «в плен» Лиманского, извинились за невежливое обращение:

— Так требует наша служба... Мы давно услышали — плывет кто-то тихой сапой, а его течением сносит. Подумали — фриц. Мы тоже начали продираться по кустам вдоль берега. Надоела нам эта волынка. Тогда я шепнул Алексееву — моему напарнику: «Давай его, суку, прямо на плаву секанем, а то, чего доброго, упустим». Скажи спасибо Алексееву, что удержал... «Давай, — говорит, — живьем возьмем, может, какая важная птица в разведку идет...»

...Впервые за многие дни Лиманский уснул среди своих. Проснулся оттого, что начал задыхаться: рот забит песком, запорошило глаза, а с перекрытия блиндажа сыпалась земля, валились бревна. Когда все стихло, Лиманского взяли под руки солдаты, помогли выкарабкаться.

— Ползи туда, — крикнули ему, а сами с автоматами прыгнули в обвалившуюся щель.

Через Дон на понтонах переправлялись немцы...

Добрался Лиманский до станицы Мечетинской. За крайним домом увидел самолет У-2, а там майор Орыщенко — летчик звена связи, знакомый еще по довоенной службе в Харькове.

— Коля, дорогой, здравствуй! — обрадовался техник, а Орыщенко еще долго смотрел на заросшего бородой оборванца.

— Да я Лиманский Андрей, из седьмого гвардейского... Где наш полк?

— Под Кропоткином.

Летчик доставил Лиманского на аэродром.

Я тоже не сразу признал в бородатом человеке, одетом в почерневшую вышитую рубашку и рваные вельветовые штаны, старшего техника третьей эскадрильи, которой я командовал после гибели Мосьпанова.

Всю ночь мы лежали с Андреем Петровичем на сене, и он мне рассказывал и рассказывал.

Но радость его встречи с боевыми друзьями была омрачена. Начались частые вызовы. В команде было тринадцать человек, а появился один старший без формы, без документов, без оружия.

Кто может подтвердить, что все произошло именно так, как записано в протоколе? Почему бросил личное оружие, а не применил его? Чем докажете, что документы не находятся в руках врага? Потом поступило указание: из партии исключить, к обслуживанию боевых самолетов не допускать. Командир полка стал посылать Лиманского с аварийными командами подбирать вынужденно севшие самолеты, чтобы был подальше от глаз. Чего доброго, еще на проверку отправят.

Лиманскому пришло на память гадание цыганки про казенный дом, пиковый интерес и счастье через позднюю дорогу. Не скоро, как видно, войска освободят Новую Царевку: они отходили к предгорьям Кавказа... Когда же будет эта поздняя дорога?

Переправа

Войска Южного фронта откатывались от Дона к предгорьям Кавказа. Мы уже были на полевом аэродроме Новоселицкое — это восточнее Ставрополя. В нашем полку осталось только два самолета: с бортовыми номерами 8 и 9, словно неразлучная пара.

Самолет с номером 9, как и его летчик, был тогда знаменитостью. Ведь это на «девятке» Михаил Талыков 29 июля вывез меня в фюзеляже из-под самого носа немцев. «Восьмерка» — моя.

Всех «безлошадных» летчиков и техников отправили пешком или на попутных машинах за Минеральные Воды на сборный пункт — в аул Ачалуки.

Был жаркий полдень. Мы с Мишей только что возвратились с боевого задания. Доложив, что били и что видели, поспешили в «холодок», как говорил Талыков, под тень дерева. Сняли ремни с тяжелыми пистолетами, намозолившими бок, расстегнули вороты взмокших гимнастерок, повалились навзничь — руки под голову.

Над нами блеклое, безоблачное небо и трепещущие листья. Наслаждаемся минутами покоя, истинную цену которым познали только на фронте.

В те свободные минуты, когда ты только что вернулся, а новую боевую задачу еще не поставили, стараешься отключиться от мыслей о войне. Чтоб не думать о том, как долго еще мы с Талыковым провоюем и который из двух самолетов — «восьмерка» или «девятка» — останется в полку последним.

Но мыслей о войне не отогнать. Перед глазами только что пережитое в боевом вылете. Дороги от Сальска на Ставрополь — сколько глаз видит — курятся пылью. Это движутся механизированные части противника. А из Ставрополя, по дороге на Невинномысск — бесконечный конный обоз вперемежку с грузовиками. На подводах и в кузовах навалом узлы, шкафы и прочий домашний скарб... По обе стороны дороги — людской поток. Пестрые одежды, много детей. Почти у каждого над головой сломанная ветка. Ветками утыканы телеги и грузовики.

Глядя на небо и шелестевшую листву, я думал о беззащитности этих людей, покидающих город.

На той же «волне» размышлял и Миша. Он спросил вдруг:

— Неужели они считают, что этими веточками замаскировались от «мессеров»?

— Значит, считают. Берут пример с военных... Кто-то из техников приволок к нам ящик, перевернул его вверх дном — вместо стола. Девушка из БАО поставила две полные алюминиевые миски с наваристым горячим борщом. Хлебнули по ложке-другой, есть не хочется. Миша, прожевывая кусок хлеба, мечтательно сказал:

Эх, кваску бы сейчас холодненького да в Балтыме искупаться...

— Балтым? Первый раз слышу... Талыков удивленно раскрыл серые глаза:

— Это ж такое озеро, что не всякий его переплывет. А мы вот с братом Алексеем переплывали.

— А где оно?

— Недалеко от Верхней Пышмы.

Оказалось, что это старинный уральский город, недалеко от Свердловска. Чуть ли не Петр Первый медные рудники там открывал. Миша в этом городе учился, а потом подался в Свердловский аэроклуб. Впервые я тогда узнал, где родные места Михаила и как далеко они от фронта...

— Глубокий тыл, — говорю ему, — а вот к моим краям немец уже подбирается...

— Ты откуда?

— Из Сталинградской области...

Сколько вместе воевали, а о том, где кто родился, где учился и работал, друг друга расспросить не успели. Как-то не занимали нас тогда биографии. По-настоящему они у всех начались на войне, где человек в деле выказывал себя. И весь он был перед тобой, словно просвеченный рентгеном.

Начали лениво хлебать остывший борщ, девушка уже спешила к нам с курицей — двух летчиков из всего полка кормили сытно. Но ее обогнал посыльный:

— Срочно к командиру!

Швырнули ложки, схватили ремни, планшеты; на ходу застегивая гимнастерки и подпоясываясь, заторопились к землянке.

Командир полка сам нетерпеливо шел навстречу. Почему-то злой и говорить начал не сразу. Пристально посмотрел в глаза каждому, словно видел впервые, потом тихо сказал:

— Севернее Армавира, у станицы Прочноокопской, противник восстановил взорванный нашими войсками мост через Кубань. Сам Буденный приказал разбить его авиацией, чтобы сорвать переправу танков. Задача эта... — Холобаев сделал паузу и, повысив голос, добавил: — Поставлена нашему полку!.. — Он произнес это так, словно перед ним стояло не двое, а, по крайней мере, шеренга летчиков. — Прикрывать вас будут шесть истребителей. Разбить мост во что бы то ни стало! — Он взмахнул рукой, словно шашкой.

Мы выхватили из планшетов карты, линейки, транспортиры, в голове вихрем понеслись мысли: «Как же можно двумя штурмовиками разбить мост? Это же не понтонный, тот и взрывной волной можно повредить. А здесь нужно только прямое попадание. Такая задача под силу по меньшей мере эскадрилье. А может, тот, кто ставил по телефону Холобаеву эту задачу, и не знает, что от нашего полка одно название осталось? Или знает, но обстановка такова, что воевать приходится до последнего самолета, до последнего танка и до последнего солдата. Невыполнимых задач сейчас не признают... Выполнить или умереть. «Ни шагу назад!»

— По самолетам! — скомандовал командир.

Талыков зашагал впереди меня к своей «девятке» с множеством заплат на крыльях. Ступал он с каблука, словно пробовал прочность земли. Видно, злится. Может, его обидела резкость командира?

Вырулили на старт, командир был уже там. Не дождавшись сигнала стартера, стоявшего наготове с флажками. Холобаев сдернул с головы свою пилотку и махнул ею: «Выметайтесь!»

...Летим очень низко над нескошенными полями пшеницы. Куда ни глянь — тихое желтое море. Во многих местах по «морю» гуляет багровое пламя, оставляя за собой черную пустошь. Поджигают свои, чтобы не досталось противнику. А на этом море островки — станицы и пруды, пруды... На их синеющей глади словно белые облачка плавают. Скользнула темная тень самолета по этому облачку, ударила гулом двигателя — и стаи белоснежных гусей и уток, словно от ураганного ветра, разлетаются к берегам, панически взмахивая крыльями.

Благодатная Кубань, и до тебя докатилась война...

А вон там, далеко впереди, на желтой полосе хлебов темнеет станица. Она как многотрубный пароход на горизонте: лениво тянутся к небу дымы пожаров. Это наш поворотный пункт на Прочноокопскую.

Развернулись влево, тут же начали набирать высоту. Уже виднеется Армавир, извилистая Кубань. Через реку переброшена узенькая перемычка: это и есть мост. Мы все еще «скребем» высоту на перегруженных бомбами ИЛах, а впереди, будто черное облако, стеной повисли разрывы разградительного зенитного огня. Чем ближе к мосту, тем больше разрывов. Через потрескивание в шлемофонах слышны отрывистые команды наших истребителей: они завязали бой с «мессерами». Мы на боевом курсе, когда маневрировать уже нельзя. Еще чуть-чуть протянуть, не сбили бы до того, как войдем в пикирование... Мост надвигается медленно-медленно, будто скорость у нас уменьшилась.

Время! Самолет кренится, опускает нос. По бронестеклу поплыли и берег и цель. Нарастает свист встречного потока воздуха, мост быстро увеличивается в размерах, самолет подбалтывает, и от этого вздрагивает мост на перекрестье прицела. В голове лишь одна мысль: «Попасть, попасть, попасть...»

Нажатие на кнопку сброса бомб, и в этот же миг сильный хлопок, будто у самого уха лопнул детский воздушный шарик, — самолет тряхнуло. Вывод из пикирования, разворот, мгновенный взгляд назад — там всплески воды, в крутом вираже самолет Талыкова. В шлемофонах сиплый голос истребителя и слова, больно уколовшие в самое сердце: «Мимо, мимо...»

Летим обратно. У меня на левом крыле дыра. Вот почему тряхнуло самолет в момент сбрасывания бомб — зенитный снаряд угодил.

Ровно поет мотор. Талыков идет справа — крыло в крыло, а на душе плохо. Очень плохо. Задание не выполнено.

В эту теплую августовскую ночь лежали мы вдвоем с Талыковым на охапке сена, покрытой брезентовым чехлом от самолета.

Где-то далеко бухали пушки, над Невинномысском отсвечивало зарево. Пролетел, нудно завывая, фашистский разведчик. Вдали воткнулся в небо синий луч прожектора — стоял вертикально, словно прислушиваясь к чему-то. Затем он лениво зашарил, слизывая пушистые звезды. Близко стучали по железу молотками: наши механики Темнов и Логинов латали дыры на «восьмерке» и «девятке». Талыкову тоже досталось осколками по хвосту.

— Интересно, где теперь наши? — сказал Талыков. Наши — это «безлошадные» летчики и техники да девушки-оружейницы, прибывшие к нам в полк незадолго до начала отступления из Донбасса. Да еще восемь сержантов-летчиков, выпускников Ворошиловградского училища, объявившихся у нас под Ростовом. Где-то они?

Пешей братии набралось много, а машин для перевозки их с одного места на другое нет. Двинулись пешком на восток еще из Кагальницкой. Это шествие возглавил командир второй эскадрильи майор Хашпер, тоже прибывший недавно в полк. Указали им конечный пункт сбора — аул Ачалуки. Уже пятнадцать суток мы не знаем, что с ними.

Миша спрашивал о «наших», а думал, конечно, об одной сероглазой Ксении. Да и она, шагая где-то там, по пыльным дорогам, не перестает небось думать о своем рыцаре. Не раз замечал, как она стирала ему подворотнички, носовые платочки — значит, непременно думает.

Ох эти девушки...

Появились они у нас в полку в июне сорок второго. Был как-то звонок из штаба дивизии:

— Отправьте своего представителя на сборный пункт, пусть отберет для зачисления в штат полка шестнадцать девушек. Кожуховский думал, что ослышался, переспросил:

— Девушек, говорите?

— Да, девушек...

— А что мы с ними делать будем?

— Они будут делать все, что положено оружейнику.

Начальник штаба всполошился. Невиданное дело! До сего времени женщины попадались только в штабах на должности машинисток или связисток, а чтоб техниками или оружейниками работать — такого в авиации еще не бывало. Разве у слабого пола хватит сил подвешивать на самолет стокилограммовые бомбы или снимать, разбирать для чистки и вновь устанавливать пушки по 70 килограммов весом?

Кожуховский выделил грузовик ЗИС-5, представителем послал комиссара третьей эскадрильи Якова Квактуна.

— Отбирай там девчат покрупнее... покрупнее... сам понимаешь...

Квактун намеревался выполнить в точности инструкцию нашего Эн-Ша, но ничего из этого у него не получилось. Начал выстраивать в одну шеренгу самых высоких, а вслед за ними без всякой команды потянулись и низкорослые. Все астраханки твердо заявили:

— Поедем только в один полк, разлучаться не желаем!

Шестнадцатой стала в строй Тося Табачная — от горшка три вершка. Ее-то Квактун хотел начисто забраковать, но у той по щекам покатились крупные слезы, а остальные в пятнадцать голосов застрекотали как сороки. И Квактун сдался.

Все летчики и техники исподтишка поглядывали на прибывший грузовик. Около сарая, куда уже натаскали сена вместо постелей, шла разгрузка.

Девушки были и хромовых ботиночках, и подогнанных по фигуре гимнастерках, в юбочках до коленей. Они быстро скрылись со своими пожитками в сарай. Наш «профессор» Максим Иванович Шум тогда не удержался и выразился вслух:

— Девчатки фигуристые...

В сарай к новоявленным оружейникам наведался Кожуховский. Там сержант Шергин уже потчевал их ужином: приволок из кухни большую кастрюлю с пшенной кашей, поставил ее на середину пола и скомандовал:

— Налетай!

Сам вытащил ложку из-за голенища — показал пример, — а девушки с непривычки жеманничали. Посмотрел на все это Кожуховский, не сдержался и буркнул:

— Детский сад... — с тем и вышел. Командиру полка он доложил:

— С такими талиями... не смогут... не смогут они работать.

Наш Эн-Ша, однако, с выводами поспешил. Представители «детского сада» не только быстро научились справляться со своими прямыми обязанностями, но и заметно подняли моральный дух летного состава. Это подметил сам Борис Евдокимович Рябов.

А как резко возросла бдительность при несении караульной службы! Если девушек посылали охранять самолеты, то от добровольцев на роль подчаска отбоя не было. Так что бдительность на постах возросла ровно вдвое, количество нарушений в несении наряда резко сократилось.

Часовой Чернова охраняла ночью самолеты. Заметила приближавшегося к ней ползком нарушителя. Ей бы крикнуть: «Стой! Кто идет?» — и лишь потом дать первый выстрел в воздух, а Чернова пальнула без всякого предупреждения. Жертвы, к счастью, не было по той простой причине, что за нарушителя она приняла клубок перекати-поля.

Случай произошел и с самой маленькой оружейницей — Тосей Табачной (все ее звали «наш Табачок»). При смене часовых Табачной у самолета не оказалось. «Неужели покинула пост?» Тогда разводящий окликнул:

— Часовой!!

— Чего треба? — послышался откуда-то тоненький голосок.

— Ты где, Табачная?

— Я тутычки, — ответила она, выбираясь из-под самолетного чехла на теплом моторе.

— Почему туда забралась?

— Тутычки тепло, та и мыши пид ногами не бигають. Дуже я их боюсь...

Тося Табачная на первых порах не усвоила правил обращения с начальниками. Стоит как-то дневальным по штабу. Проходит командир полка, а она на него только глаза таращит. Командир подал ей руку, назвался:

— Я — Костя Холобаев...

— Брешете, вы не Костя...

— А кто же я, по-твоему?

— Вы командир полка...

Все это сущая правда, но было так только на первых порах...

А как с приездом девушек изменился внешний облик летчиков! Да и не только летчиков; наша «темная сила» вдруг преобразилась. У всех, не исключая и самого Максима Ивановича Шума, появились белые подворотнички. Зато простыни катастрофически уменьшались в размерах.

Уменьшилось количество телогреек. Злые языки говорили, что это дело рук наших девушек, которые потрошили эту амуницию и добывали вату... чтобы пудриться... Мой комиссар эскадрильи Яша Квактун даже философскую базу подвел: «Это, — говорит, — переход количества в качество».

Среди девушек объявилась портниха Клава Калмыкова, которая из трофейной шинели такие мне бриджи пошила, что потом многие в полку на них с завистью смотрели.

Комсорг Нина Алексеева, самая застенчивая из всех, обладала чудесным лирическим сопрано и так проникновенно пела «В землянке», что, на наш взгляд, Клавдии Шульженко, которую нам довелось слушать в станице Тимашевской, трудно было тягаться с нашей полковой певицей.

А чего стоили серые глаза Ксении Емельяновой!.. Однако не буду мешать Мише Талыкову мечтать о них. Ведь он рядом со мной на охапке сена лежит и ворочается с боку на бок... «Где теперь наши?»

Вот уже на горизонте, в той стороне, куда нам скоро снова перелетать на новую точку с механиками в фюзеляжах, заалела полоска неба. Послышалось ровное дыхание Миши. Вслед за ним и я провалился в сон.

На следующий день Холобаев сказал:

— Задачу полку не отменили. Противник переправляет танки и продвигается на Майкоп и Туапсе. Командование требует, чтобы мост был разбит! — и припечатал крепко сжатым кулаком по столу. А сжат кулак был так, что даже кожа на суставах побелела. Пуская вместе со словами махорочный дым, заключил: — В общем, мост на нашей совести... Если и на этот раз не разобьете, придется вам же снова лететь... Сейчас выделят усиленное истребительное прикрытие — двенадцать штук полетит, один контролер с фотоаппаратом, чтобы результаты точно зафиксировать. Пока заправляются, идите готовьтесь, думайте...

Ушли с Талыковым под наше дерево. Миша сел на землю, поставил локти на высоко поднятые колени, подпер кулаками скулы. Уставился на лежавший между ног планшет. У меня тоже муторно на душе. «Мост на нашей совести...» Что это: упрек за вчерашний вылет? «Придется ведь снова вам лететь...» А будет ли кому снова лететь?

— Ну как пойдем? — спрашиваю Талыкова, имея в виду маршрут полета.

— Как бы ни идти, лишь бы мост разбить. — Он резко повернул голову, глянул мне в глаза: — Если и на этот раз бомбы мимо, развернусь и врежусь самолетом...

Меня будто в грудь толкнуло. Я поверил его искренности — у Талыкова хватит решимости. Это он уже доказал 29 июля там, у Несмеяновки... Что ему ответить? Если отговаривать — то, чего доброго, заартачится и еще больше утвердится в своем решении. Да и как буду выглядеть перед Талыковым я? Ведомый готов на все, а ведущий дрожит за свою шкуру? Сделал вид, что я ничего не слышал. Крепко задумался. «Погибнуть мы еще успеем... Как перехитрить противника, чтобы он нас не заметил издалека, как вчера? Азбучная истина тактики гласит: старайся не повторять того, что однажды сделал... А если зайти на мост с другого направления?» И тут будто осенило: как раз и получится, что мы будем подходить со стороны солнца! Если идти с пологим снижением и точно в створе между солнцем и целью, мы окажемся в слепящих лучах солнца — это помешает зенитчикам заблаговременно нас обнаружить. Вот только солнце слишком высоко уж поднялось... Ну и что? Мы высоту наберем побольше, снижение начнем издалека на минимальных оборотах, тогда и звук моторов нас тоже не выдаст...

И еще пришла мысль. «Мы ведь вчера не давили огонь зениток, потому что перед атакой не успели набрать достаточной высоты. Теперь же другое дело!»

Сказал Талыкову:

— Я полечу впереди и буду обстреливать дальний от нас берег, а ты оттянешься назад и пали по ближнему. Подавим огонь зениток, а бомбами в это время будем целить по мосту.

Талыков внес свое предложение:

— И бомбы сбросим не по инструкции, а метров с двухсот, а то и пониже... Ну, тряхнет взрывной волной, пусть и дырки от своих осколков будут. Зато точнее попадем...

И вот мы в воздухе. Позади, словно конвой, — четверка истребителей: много выше нее вторая четверка плывет по небу. Это наши защитники. Остальные «ястребки» вырвались вперед, скрывшись в лучах солнца. Их задача расчистить воздух от вражеских истребителей или сковать их боем до нашего подхода.

Армавир обошли стороной, сделав изрядный крюк в сторону станицы Курганной. В этих местах тоже горели посевы, и по всем проселкам ползли немецкие танки. Вот уже куда прорвались со вчерашнего вечера!

Высоту начали набирать далеко от Прочноокопской. Когда закончили разворот и взяли курс на цель, солнце оказалось строго за хвостом самолета.

Снижаться было еще рано, а тут впереди что-то блеснуло на солнце. Навстречу пронеслась «рама» — двухфюзеляжный разведчик «фокке-вульф-189». Я взглянул на своих истребителей — думал, устроят погоню. Нет, не стали трогать эту «каракатицу». Молодцы ребята, удержались от соблазна увеличить боевой счет да еще и полторы тысячи рублей премии получить. Они твердо знают свое дело — охранять нас. И летят, соблюдая полное радиомолчание, никто словечком не перекинулся.

Показался мост — медленно наплывает на нас. На обоих берегах — скопище войск. Планируем на малых оборотах, направив носы штурмовиков на цель. Медленно теряется высота. А зенитки молчат. Хорошо... Ну, пора начинать! Выпустил «эрэсы» по дальнему берегу, заработали пушки, затрещали пулеметы, а мост уже в прицеле. Палец ложится на кнопку сбрасывания бомб. Высота — четыреста... По привычке чуть было не нажал. «Бомбить ниже!» Секунда, еще одна, еще... Хватит! Вдавил пальцем кнопку и мгновенно ощутил сильный удар снизу. Показалось, что не на парашюте сижу, а на голой доске, и по ней снизу кто-то ударил кувалдой. Самолет на большой скорости низко несется прямо на крутой берег. «Горка» — под мелко вздрагивающими консолями крыльев мелькают танки, автомашины. В их гуще — дорожка багровых вспышек: это, конечно, Талыков при выходе из пикирования добавил туда огонька. В шлемофонах потрескивает, и тут знакомый сиплый голос истребителя:

— Молодцы, «горбатые», попали в цель!

— Вас понял... понял... — ответил я, не торопясь и вроде бы вяло, а сам ведь чуть не сорвался на радостный крик.

Сзади меня «девятка» плавно ложится то в правый, то в левый крен, грациозно выполняя «змейку». Я ценю это и понимаю, как сейчас хорошо на душе у Талыкова.

Ровно поет мотор... Скорее бы аэродром Новоселицкое!

Кавказ подо мною...

Из Новоселицкого перелетели на полевой аэродром Курская и оказались восточнее Минеральных Вод. Действовали по-прежнему двумя самолетами: «восьмерка» и «девятка» оказались на редкость живучими. После бомбежки Прочноокопской переправы мы с Мишей сделали вдвоем десять боевых вылетов.

Восьмое августа 1942 года. Стояла такая жарища, какой в то знойное лето еще не бывало. До брони штурмовика не дотронуться — словно раскаленная сковородка. Пока рулишь на старт, вода в системе охлаждения закипает, и мотор «самоварит» и «коптит». При взлете с бомбовой нагрузкой штурмовики еле отрывались на самой границе летного поля.

Летали мы в легких комбинезонах, надетых поверх трусов: но и в таком одеянии даже при открытых форточках в полете чувствовали себя не лучше, чем в танке. Возвратившись с задания, рулили на стоянку к лесопосадке. Холобаев уже поджидал нас там, у водозаправщика. В руках держал шланг.

— А ну-ка, хлопцы, раздевайтесь! Быстро! Мы сбрасывали комбинезоны, и командир, целясь в нас струей, приговаривал:

— Подставляйте-ка головы! Спины! Животы!..

Приятно хлестала по телу упругая струя, снимая усталость и напряжение. Мы фыркали, смеялись и в эти минуты забывали о том, что пришлось пережить в полете.

Потом мы докладывали о выполнении задачи.

«Канцелярия» нашего штаба размещалась тут же, в лесопосадке, недалеко от водозаправщика. Заместитель начальника штаба майор Гудименко со своей картой и бумагами расположился на ящиках от снарядов. Эти ящики ему заменяли и стол и стулья. Доложишь ему, что за этот вылет подожгли или повредили, сколько фрицев уничтожили, он задает потом неизменный вопрос:

— Что видели?

И тут уж от Василия Тарасовича скоро не отделаешься. Все наши разведывательные данные он отмечал на карте, сопоставлял с тем, что докладывали ему после предыдущего полета, записывал в журнал боевых действий. А пока Гудименко занимается этим вопросом, на наши самолеты снова подвешивают бомбы и «эрэсы», укладывают в ящики ленты со снарядами и патронами к пушкам и пулеметам. Управляются быстро — на каждый самолет по четыре механика. Потом командир снова поставит нам боевую задачу. А мы уже сделали два вылета, чертовски устали. Хочется полежать в тени под крылом самолета, отвлечься от всего.

— Что видели на дороге? — подчеркнуто вежливо и официально спрашивает Гудименко.

— Танки, автомашины, артиллерию... — безразлично отвечаю ему. — Такая махина там прет. — А он все свое: «Что видели?» Знает ведь об этом из предыдущего доклада.

— Где голова колонны?

— Подходит к Минеральным Водам...

— Покажите, пожалуйста, поточнее, — протягивает остро очиненный синий карандаш, которым на картах положено обозначать противника. Я нажал карандашом на то место, где мы с Талыковым видели головные части противника, — проткнул карту. Гудименко недовольно поморщился, отобрал карандаш. Подкладывает под карту папку, сам наносит условный знак — синюю стрелу.

— А где хвост колонны?

Он еще спрашивает, где хвост! Ведь почти от самого Дона нам не приходилось видеть конца колоннам противника — непрерывным потоком двигалась танковая армия Клейста. Вопрос о хвосте колонны уже начинает злить.

— Дорога курится до самого горизонта... — с напускным безразличием отвечаю, чтобы скрыть свое раздражение и как-то досадить Гудименке.

— Сколько видели танков? — невозмутимо продолжает он, склонившись над картой и что-то записывая.

— Трудно сказать. Не считал... — отворачиваюсь и начинаю крутить цигарку.

— Много, очень много! — вставляет запальчиво Талыков, забыв, что такие слова, как «много» или «мало», для Василия Тарасовича пустой звук. Ему нужны цифры, пусть не очень точные, но близкие к истине. Он должен составлять донесение в вышестоящий штаб.

— Давайте, пожалуйста, вместе прикидку сделаем, — уже просящим тоном говорит Гудименко, замечая наше нетерпение. И от того, как он это произносит, становится жаль его. Ведь нашему Тарасовичу и ночью еще сидеть у коптящей снарядной гильзы, составлять итоговое донесение. Потом он будет его кодировать и долго «ворковать» в телефонную трубку, с трудом добившись связи со штабом дивизии. Там еще неправильно раскодируют, начнут уточнять до самого утра. А мы в это время с Талыковым будем отсыпаться...

В те дни меня неотступно преследовали пушкинские строки, запомнившиеся со школьной скамьи:

Кавказ подо мною. Один в вышине

Стою над снегами у края стремнины;

Орел, с отдаленной поднявшись вершины,

Парит неподвижно со мной наравне...

Оттого, наверное, что синевшие вдали гряды гор и белоснежная вершина Эльбруса, и островерхая шапка горы Бештау мне хорошо памятны и дороги.

Еще в тридцать четвертом я приехал в Нальчикский аэроклуб. За четыре года работы инструктором облетал эти места вдоль и поперек. От рассвета до темноты пропадал на аэродроме, а от темноты до рассвета — на танцах... Прикорнешь, бывало, и телеге по пути на аэродром да под крылом самолета, пока шла заправка бензином.

В этих местах я впервые заблудился в полете и потом садился под Моздоком, чтобы узнать у пастуха, куда меня занесло. Здесь я научил летать аэроклубного конюха Пашку Сазанова. Маршрут нашего аэродромного полета «по треугольнику» проходил недалеко от этой самой Курской.

— «Кавказ подо мною. Один в вышине...» — произношу вслух.

Талыков растянулся рядом на пыльной траве, положив широкий подбородок на скрещенные кисти загорелых рук. Смотрит вдаль, где в знойном мареве синеют отроги Кавказского хребта. Он впервые видит это, а мне все знакомо. Миша поглядывает на лежащий перед его глазами потертый планшет. Там, где на карте красной жилкой тянулась вдоль извилистого Терека Военно-Грузинская дорога, он прочитал: «Дарьяльское». Оживился и спросил:

— Неужели то самое, где «роется Терек во мгле»?

— Конечно, то самое, — отвечаю ему. — И замок там, где «царица Тамара жила». И Лермонтов с Максимом Максимычем ехали по этой дороге. Кажется, в Ставрополь...

— Интересно... Выходит, что писатели не все выдумывают. И сколько же дней они тащились на волах до Ставрополя? — задумчиво сказал Талыков и замолчал. Может быть, упоминание о Ставрополе воскресило в его памяти наши недавние полеты на Прочноокопский мост?

— «Кавказ подо мною. Один в вышине...» — Это говорю я. Талыков вслед за мной добавляет:

— Лечу над снегами у края стремнины...

Заметив низко идущий У-2, мы прерываем свою импровизацию.

Самолет приземлился с ходу, подрулил к лесопосадке. Из кабины вылез наш командир дивизии Гетьман. Обрадовались ему: давно не видели. Он тоже улыбается.

— Он, какие черные! Ну как воюете? Устали? От этих слов да от пожатия руки стало хорошо на душе, и в усталости признаваться не хотелось.

— Да нет...

А у Гетьмана уже сошла улыбка, сдвинулись на переносице выгоревшие брови. Он дает указания Холобаеву:

— Немедленно грузитесь на машину и направляйтесь в Ачалуки. Надо спешить, чтобы успеть проскочить вот по этой дороге... — он показал на карте путь. Посмотрел на наши самолеты — они уже с подвешенными бомбами и «эрэсами». — А вы уж слетайте еще разок на колонну. Сюда не возвращайтесь, посадка в Ачалуках. Следите за ракетами: площадку трудно отыскать с воздуха, вас будут ждать.

...Взлетели, набрали высоту, чтобы издали увидеть колонну. Курс на Пятигорск. Все ближе и ближе к нам шапки Бештау и Машука. Из темных они постепенно превращаются в зеленые. «Кавказ подо мною...» А что это там, вдали? Колонна? Точно, она. Неужели наши отходят к Пятигорску? На всякий случай проверим. Посмотрел через форточку на идущего рядом Талыкова. Он заметил поворот моей головы, качнул с крыла на крыло. Значит, тоже видит колонну. «Лечу над снегами у края стремнины...» Машук зеленый, и никакого там снега. «Не может быть, чтобы противник уже так далеко продвинулся». Машук подплывает под левое крыло... «Орел, с отдаленной поднявшись вершины...» И вдруг по нас стеганула зенитка. Тряхнуло самолет, вокруг появилось множество черных дымков. Противник! Ноги двинули педаль, Машук поплыл в сторону... «Что это я? Крен убрать! Цель впереди!» Взглянул вправо на «девятку» — она идет, чуть оттянувшись назад, как и положено перед атакой. Хорошо иметь ведомого, который не дрогнул в такой момент и не тащится у тебя за хвостом мертвым грузом. С ним забываешь, что нас только двое, а внизу колонна без конца и края...

Бьют вслед зенитки, на дороге горят машины, мечутся солдаты.

Курс на Ачалуки. Взглянул на Талыкова, а тот круто отвернул и сторону, снова пикирует: заметил машину, как тогда, под Лисичанском. Пришлось его подождать...

...Несемся на бреющем. Позади осталась станица Прохладная. Скоро должны быть Ачалуки, где нас ждут друзья... Одна за другой взвиваются красные ракеты. Становимся в круг, а там, где лежат белые полотнища, уже полыхает огонь. Переусердствовал дежурный по полетам: от ракет загорелась пересохшая трава. Но не ждать же нам, пока выгорит полоса: горючего мало.

«Восьмерка», а вслед за ней и «девятка», сбивая винтами пламя, мягко катятся по земле.

Вечером полк выстроился в дне шеренги.

На левом фланге Дремлюк со знаменем. Перед строем, лицом ко всем, — мы с Талыковым. Он в вылинявшей, почти белой, гимнастерке, которую уже успела простирнуть в арыке его сероглазая Ксения. Пилотка сдвинута на правую бровь, на бронзовой шее — белый подворотничок...

Командир полка сам читает приказ, в котором говорится о действиях пары штурмовиков при налете на прочноокопский мост.

Нам с Талыковым — благодарность. Дружно отвечаем:

— Служу трудовому народу!

Леня Букреев рассказывает...

В Ачалуках командир полка решил отметить окончание второго «тура» торжественным ужином. Кроме каши, которая «шептала» в большом котле, должно быть еще и вино. Небольшой бочонок, неведомо кем и где раздобытый по такому случаю, дожидался своего часа около дверей сакли.

Перед ужином к нам на У-2 наведался начальник политотдела дивизии.

— Что в бочонке? — спросил он, ткнув его каблуком хромового сапога.

— Вино.

— Значит, так осмыслили приказ 227? Решили победу отпраздновать? — Не дожидаясь ответа, он вытащил дамский кольт-браунинг, висевший у него на крутом бедре, пальнул в бочонок и улетел.

Так наш бочонок без суда и следствия угодил под расстрел. Но не все из него вытекло — прицел был взят высоковато. Смекалистые ребята принялись из лужиц черпать красную влагу ложками, собранное фильтровали через бинт. Так что на небольшую компанию этого должно было хватить.

Константин Холобаев уселся по-татарски на полу сакли, усадил вокруг летчиков. Консервная банка с вином пошла по кругу.

Не успела она снова вернуться к командиру, как в дверях в комбинезоне, в летном шлеме появился... сержант Леня Букреев! Почти две педели прошло с тех пор, как он полетел на Дон бить переправу и не вернулся в Кагальницкую. Его считали погибшим, а он подоспел на торжественный ужин.

Командир расцеловал Букреева, усадил возле себя, поднес ему банку с вином.

— Выпей, кашей закуси, а потом рассказывай все по порядку. Леня вначале набросился на кашу, а потом выпил и начал свой рассказ:

— ...Взлетели мы тогда звеном часов в одиннадцать. На мост зашли с противоположного берега. Зенитка так била, что небо потемнело.

На ближнем берегу я заметил вспышки — стреляло зенитное орудие. Прицелился по нему — послал одну, второю, третью очередь — не замолкает. Совсем уже снизился, вижу орудийный расчет, но фрицы от моих трасс не разбегаются. Значит, это смертники, которых к пушкам цепями приковывают.

Зенитка скрылась под крыло, начал целиться в мост, чтобы попасть бомбами наверняка, как у Белой Калитвы... На этот раз подвел самолет еще ниже, нажал на кнопку да рычагом аварийного сброса продублировал. Самолет швырнуло взрывной волной, в кабине бензиновый туман, масло хлещет — дышать нечем...

Через форточку увидел на берегу скопление машин с пехотой. Решил: «Врежусь туда, как капитан Гастелло!» Но в это время сильно ударило в крыло, штурмовик накренился. С трудом его выровнял и оказался не над колонной, а над плавнями. Мотор заглох. Не успел опомниться, как плюхнулся в камыши — только брызги во все стороны.

Выскочил из кабины — очутился по пояс в воде. Глянул на самолет — одно крыло к самому хвосту вывернуло. Такое зло взяло: хотел ведь вспыхнуть факелом, а оказался, как лягушка, в болоте. Вскарабкался на крыло, выхватил планшет с картой, саданул сапогом по приборной доске — стекла со звоном посыпались. По часам ткнул пистолетом — ба-бах! — он оказался взведенным. Противник близко, наверное, услышал. Подался я по камышам дальше. Выбрался на сухое. Мотоциклы тарахтят — дорога поблизости. Увидел двух немецких мотоциклистов, упал в высокую траву — не дышу. А при мне ведь секретная карта, ее уничтожить надо. Скомкал, спичку поднес — дым вверх пошел. «Что ж я делаю? Заметят!» Навалился грудью, погасил. Разорвал ее на мелкие кусочки, разбросал. А мотоциклисты меня не заметили, покатили мимо.

Перебежал дорогу, подался на юг. Километров пять гнал по зарослям без передыху. Широкую протоку надо переплывать. Только стянул сапог, а по другую сторону из-за кустов вышел здоровенный фриц: голый по пояс, загорелый, живого барана на горбу прет. «Неужели и сюда просочились? Надо брать правее...»

Вскоре увидел стадо. Подкрался поближе — там два пастушка.

— Что за село виднеется? — спросил я. Хутор Титов. А вы, дяденька, летчик? Летчик... Там немцы есть?

— Не-е...

— А от Титова дорога на Маныч есть?

— Есть, дяденька, есть...

Подхожу к Титову с опаской. У крайней хаты женщины лясы точат, заметили меня — разговор смолк. Я остановился.

— Немцы есть? — кричу издалека, чтобы в случае чего успеть скрыться и кустарнике.

— Подь ближе! манит руками. — Немцы там! — показывают в сторону Николаевской.

Пригласили и сенцы, табуретку поставили. Присел я, мне черпак холодной воды подали. Выпил залпом, еще попросил, на меня почему-то боязно смотрят. А я, оказывается, одной рукой черпак принял, а в другой все еще держу пистолет. Забыл я о нем, неловко стало.

Допивал я второй ковш, в сенцы вбежали два подростка.

— Дяденька летчик, а вам куды?

— На Веселый.

— Айда с нами. У нас и кони есть.

Вышел — во дворе стоят три лошади. Вместо седел — ватные одеяла сыромятными ремнями к спинам привязаны. Пацаны уже уселись верхом, взрослые взвалили лошадям на холки по мешку.

— Чьи лошади? — спрашиваю.

— Приблудные.

— А что в мешках?

— Сахар.

— Где взяли?

— На Дону наши пароход подорвали. Добра там потонуло! А капитан к нашей Анютке в примаки пошел, понарошку. Гутарють, что он партизанить собирается.

— А сахар кому повезете?

— Дедушке, за Маныч.

Тронулись. Дорога вела через хутор Дурновский. По бокам лесочек. Услышал я шелест в кустах — кто-то к дороге пробирался. Выхватил пистолет, крикнул с коня:

— Стой, руки вверх!

— Ты что, спятил? — недовольно проворчал солдат с винтовкой на шее и с ремнем в зубах.

— Где ваша часть? — спросил его строго.

У меня под комбинезоном знаков различия не видно, однако шлем с очками что-то значит. Солдат проворно справился с пуговицами на штанах, затянул потуже ремень, одернул гимнастерку, принял стоику «смирно».

— Извиняюсь, товарищ командир... Наша часть стоит сразу же за Дурновским направо. На бугре против Константиновской оборону держим...

— Почему здесь один болтаешься?

— В разведке, товарищ командир.

За Дурновским действительно был 6угор. За каждым кустом стояли забросанные ветками пушки.

— Где командир? — спросил лейтенанта.

— Командир бригады? — уточнил тот и козырнул.

— Да.

— На том пригорке.

Передал я повод пацанам, пошел на пригорок. В окопе увидел троих с биноклями: в сторону Дона поглядывают. Командир бригады — подполковник, Радичевым назвался. С ним рядом комиссар и начальник штаба. Расспрашивают:

— Штурмовики, значит, работают только днем? А по ночам у нас «кукурузники» тоже жужжат. Где летит — не видно, потом и звук пропадает. Вот тут и берегись: засвистят бомбы — бац, бац! Страху на фрицев нагоняют и нам тоже ночью дремать не дают.

— Пленный фриц нам сказал, что на «кукурузниках» ведьмы летают. В самом деле на них женский персонал? — спросил комиссар.

— Весь женский: и командир, и комиссар, и начальник штаба.

— И что ж, все они в летах, раз ведьмами окрестили?

— Да нет, все молодые, красивые!

— А ты их видел?

— А как же! От самого Донбасса вместе...

— Вот чертяки!.. — довольно улыбнулся комиссар. — Привет им наш казачий передай. А на Веселый тебе лучше вон той дорогой, что правее. Левее вчера фрицы прорыв предпринимали, как бы на них не нарваться.

Сели верхом, поехали дальше. Под вечер заметили у леска дымок. Это была полевая кухня. В стороне сарай, домик. «Не мешает и подзаправиться», — подумал я. Пацаны тоже проголодались, мешки продырявили, сахар сыплют в рот пригоршнями.

Подъехали к кухне, повар оглянулся — бросил черпак, хвать свой карабин, на меня наставил:

— Слезай, да руки повыше! — А сам другому солдату команды подает: — Пистолет — сюда, коней вяжи, мешки сваливай, а их в штаб на проверку... Там разберутся, что к чему.

Всех, кто шел тогда от Дона, без разбора задерживали заградотряды. Какой-то зачуханный поваришка мигом меня обезоружил, на гумно под конвоем повели. Закрыли в сарай, звякнули засовом.

— Пусть вызовут в штаб! — крикнул я.

А часовой в ответ:

— Не шуми, придет черед — вызовут.

В сарае сумрак. Казачата прилегли на солому, шепчут:

— Дяденька, а как же мы к дедушке без коней, без сахара?

В другом углу зашуршала солома, началась какая-то возня, слышу бормотание на чужом языке. Подошел туда, чиркнул спичку и обомлел: один в нательной рубашке стягивает с другого китель. Тот, что в кителе, упорно сопротивляется. А китель-то не наш.

Тогда я рявкнул на них:

— Прекратить безобразие!!

Фрицы вскочили, вытянули руки по швам, подбежал я к двери, начал бить кулаками:

— Часовой! Часовой!!

Клацнул засов, приоткрылась дверь.

— Чего шумишь?

— Какое вы имели право помешать меня вместе с фрицами?

— А куда вас деть? — невозмутимо ответил часовой. Сарай-то один... А их не бойтесь, они тихие. — Он пригрозил кулаком рыжему фрицу и пояснил: — Это он опять надумал с румына китель стянуть, его самого-то раздетого привели.

Вскоре повели меня в штаб. Лейтенант проверил документы, вернул пистолет, извинился.

— Тут он, повар наш, пересолил трошки...

— Я требую, чтобы вы его наказали своей властью!

— Не можем наказывать, товарищ летчик, он у нас недавно отличился, за это из поваров в разведроту его переводим на повышение. Важного «языка» привел.

Оказывается, разведчики долго не могли добыть «языка» из-за Дона. Тогда добровольно вызвался повар. Переправился через Дон и на двое суток запропастился. Посчитали, что сбежал. А повар оказался с выдержкой. Подался он километра на три в тыл к противнику. За ночь добрался до какой-то станицы, весь день пролежал в огороде — вел наблюдение за домом, который охранял один солдат. В этот дом несколько раз заходил немецкий офицер. К вечеру солдат начал таскать в баню воду, затопил. Жареного гуся на блюде в предбанник принес, бутылку шнапса. Пришел офицер мыться. Повар тихо снял солдата, зашел в парную, тазиком по темени офицера оглушил, кляп в рот запихнул. Из карманов забрал документы, гуся — под мышку и повел голого фрица к Дону, где была припрятана лодка. «Язык» оказался майором. Только комары его чуть не до смерти заели.

...Коней наших отобрали, казачатам отсыпали по котелку сахару, отпустили к деду, а меня пристроили на попутную полуторку: ехали в пекарню за хлебом. По дороге налетели два «мессера». Еле успели выскочить с шофером и упасть в кювет. Наша машина сгорела...

К вечеру добрался я до хутора Веселого, голодный как волк.

На улице повстречались три девушки в новой милицейской форме. Поравнялись, первые зацепили:

— Здравствуй, летчик!

— Здравствуйте, — отвечаю.

Одна, самая бойкая, блондиночка в фуражке набекрень, предлагает:

— Кушать хочешь? По глазам вижу, что хочешь, чего краснеешь?

— Хочу, — признался я.

— Пойдем к нам в хату, поужинаем на прощанье.

— Почему на прощанье?

— Нас утром должны бросить на Дон.

Предложили умыться, открыли консервы, хлеба нарезали. За ужином рассказали, что все они из Новочеркасска, ученицы старших классов, добровольно пошли в армию.

— Кушай, Леня, кушай, — больше всех беспокоилась беленькая. — Отдохнешь у нас до утра, тебе ведь далеко топать...

В полночь забарабанили в окно: «Срочно грузиться. На улице урчит грузовик. Зажгли лампу, девчата проворно одеваются, я тоже натянул сапоги, комбинезон. Стою и не знаю, что сказать на прощанье.

Беленькая первая подошла ко мне, положила руки на плечи, посмотрела на меня ясными глазами:

— Что ж ты, Леня, такой несмелый? Давай сама поцелую на дорожку...

Полуторка скрылась в темноте, а я зашагал из Веселого.

...На попутной приехал в Мечетинскую, где должен быть штаб 4-й воздушном армии. Станция разбита, валяются обгоревшие вагоны, ветер носит по путям обрывки бумаги, какое-то тряпье. Проходил мимо уцелевшего пакгауза. Двери открыты. Заглянул туда — горы чемоданов, ящиков, а двое шуруют в вещах.

— Руки вверх, мародеры! — наставил на них пистолет.

Вел их через Мечетинскую, чтобы сдать куда следует. Шли по улице, прохожие попались навстречу — шарахнулись, стервецы, через плетни — один направо, другой налево — и по огородам... Удрали, стрелять вдогонку не стал, не с руки было... Разыскал штаб воздушной армии.

— Где кабинет Вершинина? — спросил у дежурного.

Вошел без стука. Мне море по колено — всякого насмотрелся...

— Летчик Букреев из седьмого гвардейского! — доложил, ничуть не робея перед большим начальником. Вершинин пригласил сесть и говорит:

— Ты еще не знаешь, что вчера Мосьпанов погиб... Его над аэродромом сбили истребители. Как не уберегли?.. Полк из Кагальницкой уже улетел в станицу Павловскую. Мы тоже готовимся к перемещению, поедете с нами.

Вызвал подполковника:

— Распорядитесь накормить Букреева, пусть отдохнет...

Уснул я в сарае. Разбудил меня грохот. Не пойму: не то бомбят, не то стреляют. Выскочил, а на окраину станицы пикируют «лапотники». Ни одной автомашины во дворе не вижу, побежал в штаб — там пусто. Припустил я из Мечетинской. Смотрю — на полянке стоит У-2, около него мечется какой-то полковник.

— Ты летчик? — спрашивает он.

— Штурмовик.

— На У-2 летать можешь?

— Еще бы! А ты умеешь винт при запуске крутить?

— Не приходилось.

— Смотри же, сразу отбегай по моей команде, а то лопастью руки отобьет.

Мотор кое-как запустили.

— Куда лететь? — спрашиваю полковника.

— В Сальск.

Карты у меня нет — на Дону уничтожил, сколько горючего в баке — и спешке не проверил. Брею над железной дорогой — она к Сальску приведет.

Лечу около часа. Увидел на проселке большую колонну: наши на юг отходят. И такое меня зло взяло! Начал над ними низко кружить, кулаком машу. Пошарил по карманам — достал карандаш, клочок бумажки. Зажал ручку управления коленями, написал: «Ни шагу назад!» Бумажку бросил над войсками, полетел дальше на восток.

Увидел большой город. Решил, что это Сальск. На окраине заметил самолеты У-2, сел. Подбежал к нам человек в комбинезоне, узнал полковника — моего пассажира.

— А куда девался наш летчик?

— Убило при бомбежке, — ответил тот.

— Где седьмой гвардейский? — спрашиваю я.

— У Владикарса, севернее станции Целины. Посмотрел я на его карту — километров тридцать на северо-запад от Сальска.

— Подбросьте меня туда, — прошу.

— Все самолеты в разгоне. Повремени до утра, куда спешишь!..

— Тогда я на попутных, — обозлился я.

Вышел на дорогу, проголосовал. Грузовик притормозил.

— Куда едете?

— На Целину.

— И мне туда.

— Садись.

А в кузове полно медсестер. Стиснули меня со всех сторон, галдят, смеются.

— Как там, на небе, не страшно?

— Садись ближе, не робей!

— Воробышек...

Машина остановилась у пруда.

— Купаться! — загорланили девчата. С хохотом сбрасывали с себя амуницию, прыгали в воду.

— Снимай, летчик, штаны, живо!

Сошел перед Целиной, где дорога поворачивает на Владикарс.

— Пока, воробышек! — прокричали медсестры из кузова. А над Целиной дым — горит элеватор. Перешел железную дорогу, навстречу подвода.

— Немцы! — крикнул солдат.

— Где?

— Уже в Целине и сюда прут...

Пришлось поворачивать. Пошел на юг по пшенице. Увидел грузовик с длинным хоботом поверх кабины — стартер для запуска авиационных моторов. Побежал туда. В кабине с шофером грузин — капитан из авиационного разведполка. Его полк улетел в Ставрополь.

— Садысь, кацо, будэм вмэстэ даганят!

Ночью проезжали Буденновск. На перекрестке чуть не столкнулись с танком. Осветил он нас фарами, наш шофер тоже включил свет, а танк этот с крестом! Крутнули в переулок, нам вдогонку пулеметная очередь — я из кузова плюхнулся на землю. Глядь, машина уже далеко. Вскочил — и вслед за ней! Откуда и прыть такая взялась, будто летел на крыльях смерти, — обогнал машину, тогда только и остановил.

Ехали ночь и весь день. Везде заторы. После Моздока долго тащились в гору. Смотрю — на перекрестке наш комиссар стоит. Выскочил к нему:

— Товарищ комиссар, это я, Букреев!

— Вот и хорошо, что заявился. А я тут хвосты подбираю. Как спустишься с Терского хребта, увидишь, на поле два ИЛа стоят. Там собрался наш полк.

Так я вас и догнал...

Пока Леня Букреев рассказывал эту историю, наш бочонок опустел.

— И надо же додуматься — по бочонку стрелять, — с укором сказал недовольный Талыков. — Айда в арык купаться, — предложил он и потянул Букреева за рукав из сакли.

...На следующий день мы с Талыковым перегнали «восьмерку» и "девятку" на другой аэродром и передали 103-му братскому полку.

Комиссар построил наш полк.

— Нас отводят на переформирование. Соберемся с силами, а потом — вперед, только на запад!

Леонид Григорьевич Букреев все еще служит в армии. Окончил военно-воздушную академию и академию Генерального штаба. Фронтовые друзья наконец-то дождались: хоть один наш однополчанин стал генералом!

При встречах Букреев чаще всего рассказывает о полетах на Дон.

Как-то я спросил его:

— Леня, а что бы ты выделил из твоих фронтовых приключений на Дону?

— Первый в моей жизни поцелуй белокурой девушки.

Rambler's Top100
Яндекс.Метрика